Он вздрогнул, отшатнулся, — из тумана вышел мужчина в ватнике, крепкий, лет сорока, лицо усталое, губы сухие, глаза не задерживались ни на чём, бегали, как у загнанного зверя. В руках у него был тяжёлый ящик с инструментами — металл тихо позванивал внутри, разбавляя мёртвую тишину.
— Вы кто вообще такой? — спросил рабочий, не сводя с Демьяна тревожного взгляда и одновременно быстро оглядываясь по сторонам. — Чего орёте?
— Мне показалось, что… — Демьян запнулся, сглотнул, — за мной кто-то идёт.
— Тут всегда кто-то идёт, — усмехнулся мужчина, но в усмешке было больше усталости, чем веселья. — Только не вздумайте спрашивать кто. Вас же новеньким прислали? Из медчасти?
— Да, — кивнул Демьян, чувствуя, как воротник халата стал влажным от пота и тумана.
— Ну вот, — рабочий качнул головой, тяжело вздохнул. — Тут так: идёшь — всё равно следят. Стоишь — следят. Дышишь — следят. Мы привыкли. А вы… вы ещё нет.
— Но кто следит? Кто? — в голосе Ларина зазвенела неуверенность и раздражение, он сам удивился, как резко прозвучал этот вопрос.
Рабочий с досадой передёрнул плечами, поправил воротник ватника, посмотрел мимо:
— Вы это… — он чуть наклонился ближе, понизив голос, — таких вопросов не задавайте. Я зачем вам это должен объяснять? Я ж не дурак. Меня потом первым и спросят, что я с вами говорил.
— Но вы же понимаете, что это ненормально, — упрямо, почти шёпотом бросил Демьян.
— Ненормально? — рабочий усмехнулся нервно, одними уголками губ, — а что у нас нормально? Вы по сторонам посмотрите.
Из-за бараков, с вышки слева, вдруг пронёсся резкий окрик, заглушая всё вокруг.
— Гражданин! Документы при себе?!
— Бля… — рабочий раздражённо выдохнул, отступая в сторону. — Всё, мне пора.
— Подождите!
— Не-не-не. Вы меня не втягивайте. Я вас не знаю. Не видел. Ничего не говорил.
Рабочий исчез в тумане, даже не обернувшись, растворился между заборами и тёмными силуэтами бараков.
На вышке солдат резко наклонился вперёд, винтовка на ремне, взгляд — колючий, настороженный, прямо в лицо Демьяну.
— Документы! Повторяю! Документы предъявите!
— Я врач! — закричал Демьян, хватая себя за карман, будто там действительно был пропуск. — Санчасть! Мне в… кабинет тринадцать!
Солдат задержал дыхание, молчал несколько секунд, будто сверял его силуэт с кем‑то из памяти. Потом крикнул с вышки:
— Быстрей идите! Без задержек! Территория контролируется!
Демьян поспешил, почти бежал, чувствуя, как грязь цепляется к ботинкам, а туман обволакивает со всех сторон. Всё казалось вязким, сдавленным, чужим.
Слева снова мелькнула тень — будто кто‑то стоял у стены между бараков. Он резко повернул голову, но там была только стена, осыпавшаяся краска, и клочья пара, клубящиеся у земли.
Справа — ещё одно окно. За стеклом на секунду мелькнула тёмная занавеска, будто её отдёрнули, чтобы посмотреть на улицу. Он замер. Занавеска застыла, больше не двигаясь. Внутри не было видно никого — только отражение тусклого фонаря.
Он стоял, стараясь дышать тише, и вдруг понял — за ним теперь следят не только люди.
— Вы чего смотрите? — голос сверху, хриплый, с металлическим отзвуком, раздался неожиданно.
Он вскинул голову — на другой вышке солдат стоял, облокотившись на перила, наблюдая, будто в прицеле держал не только территорию, но и его мысли.
— Вам куда сказано идти — туда и идите, — бросил он, — не надо глазами по сторонам шарить.
— Я не…
— Знаю я, как вы «не». Потом ещё будете объяснять, что вы тут делали.
— Я просто…
— Всё. Двигайтесь.
Демьян сжал кулаки, чувствуя, как под ногтями собирается ледяная грязь.
Он двинулся дальше. Шаг быстрый, плечи сжаты, голова опущена. Каждый двадцатый шаг — он машинально оглядывался. И каждый раз что‑то видел: в отблеске фонаря мелькала тень, силуэт за бараком, вмятина света на снегу, где секунду назад вроде бы никого не было.
Иногда — только голову в окне, размытый овал, который исчезал так быстро, что казалось, будто это игра света.
Иногда — чей‑то быстрый, суетливый силуэт, скрывающийся за углом.
Иногда — только скрип снега за спиной, шаг, который не совпадал с его собственным.
С каждым шагом, с каждым взглядом через плечо становилось всё яснее: его не просто наблюдают, его ведут. Не провожают. Не охраняют. Ведут — как мишень или как подопытного.
Шёпот. Совсем тихий, из переулка между двумя бараками. Слова не разобрать — только интонация, будто кто‑то зовёт, осторожно, чтобы не услышали лишние уши.
— Это он?
— Кажется, он. Новенький.
— Сказали — странный.
— Он сам по себе не пройдёт. Смотри, как оглядывается.
— Так пусть оглядывается. Они сами сказали наблюдать.
Демьян резко остановился, шагнул в переулок, глаза в тумане выискивали хоть какой-то силуэт.
— Эй! Кто там?!
Ответа не было. Лишь туман стал плотнее, забился между стенами бараков, будто защищал кого-то. Пахнуло сыростью, углём, мокрым деревом.
Он вернулся на основную тропу. Сердце билось чаще, дыхание вырывалось из груди — облачками пара. Шаг ускорил, ощущая, как каждая тень теперь будто живая.
Барак №3 возник неожиданно — темная громада в клубах тумана, дверь металлическая, номер «13» приколочен косо, цифры неровные, потёртые.
Он вцепился в ручку, оглянулся ещё раз через плечо.
За спиной — только туман, ни одного живого человека. Но ощущение взглядов, напряжённых, изучающих, стояло за спиной плотнее этого сырого воздуха.
Это было только начало. Он знал это точно.
Площадь вынырнула из мрака резко, будто на секунду кто-то отдёрнул занавес. Слева открывался широкий просвет между бараками, и прямо посреди этого пустого пространства — фигура Ленина на низком постаменте, гранитная, неестественно светлая. Рука вскинута, взгляд устремлён в никуда, в промозглую даль.
Под ногами — ещё не остывший венок, ленты сползли по камню. Сбоку — флагшток, красный флаг дрожит на ветру, тяжёлые складки. Около ног статуи копится грязный снег.
Он прошёл медленно, словно сквозь строй — слева, у прохода, вытянулась цепочка рабочих. Все одинаковые: пальто, фуражки, холщовые сумки, походка выученная, молчаливая. Ни разговоров, ни улыбок, ни взгляда в сторону — только тяжёлые шаги, только пар изо рта, только настороженность, будто каждый знал: наблюдают за всеми, всегда.
Он остановился, вглядываясь в эти лица, ища хоть что-то знакомое — но там не было никого, кроме страха и усталости.
— Товарищ, стойте! — из тумана выкатилась фигура женщины с охапкой газет, руки до локтя в типографской краске. — Вам «Правду» или «Красное знамя»?
— Я… не надо, — едва выговорил он.
— У нас по спискам, — голос твёрдый, взгляд острый, будто проверяет не только на наличие фамилии, но и на верность. — Вы кто?
— Врач. Из санчасти.
— Новенький?
— Да.
— Тогда вам обе, — не терпя возражений, она сунула ему влажные от тумана газеты. — Отказ от прессы — это как отказ от Родины. Понятно?
Он машинально взял. Бумага скользкая, промокшая, на титульном листе крупно: «Правда». Подзаголовок жирный, тиснёный: «Трудовая дисциплина — оружие мира!».
— Не забудьте, — сказала она, отходя в сторону. — Завтра подписку оформить надо.
— Ладно, — промямлил он.
— Не «ладно», а «так точно», — хмыкнула она, и, словно это пароль, уже выкрикивала дальше, раздавая другим. — Пресса, пресса! Товарищи, не забываем: враг не дремлет, читаем, думаем, действуем!
Он остался стоять с газетами в руках, глядя на промокший шрифт, который расплывался в сером свете.
«Это что, цирк? Нет. Это реальность».
По площади, чётко отбивая шаг, прошёл строй солдат. Каждый — как по лекалу: шинели, сапоги, ремни натянуты. Молодой офицер впереди, бритый, подбородок острый, выкрикнул громко:
— Равнение! Налево! Есть!
Вся шеренга повернулась разом, сапоги скользнули по мерзлой мостовой. Один из солдат — совсем ещё мальчишка, лет восемнадцати, с острыми скулами и слишком серьёзными глазами — на секунду встретился взглядом с Демьяном. Почти сразу же отвёл глаза, будто обжёгся.
