— Ты чего? — быстро и зло бросил сосед по строю, не оборачиваясь.
— Да просто… — мальчишка пробормотал, не договаривая.
— У тебя что, жить надоело? — голос у соседа был наточенный, будто от репетиций в казарме.
— Да понял я, понял.
Офицер обернулся на ходу, брови сошлись на переносице:
— Там что за разговоры? Кто шепчется?
— Никто, товарищ лейтенант! — разом выкрикнули несколько голосов.
— Ноги выше! Не разваливаться! Мы — лицо гарнизона!
Колонна двинулась дальше, шаги чётко отбивали такт по площади. Каждый солдат будто растворялся в общем строю, как капля в реке — одинаковая походка, одинаковое дыхание.
С другой стороны площади, у самой кромки тумана, дети в одинаковых серых пальто гоняли жестяную банку по асфальту. Один засмеялся слишком громко — и тут же высокий мужчина с жёстким лицом, вероятно, отец, шагнул к ним. Лицо у него было каменное, глаза следили за каждым движением.
— Не шуметь! — отрезал он. — Время позднее.
Дети разом стихли, только банка катнулась к бордюру и затерялась в тени.
Демьян стоял в центре площади, чувствуя, как чужая жизнь сгущается вокруг — без улыбок, без лишних слов, только строгий порядок, только чёткая инструкция и чужие взгляды в спину.
— Тихо, я кому сказал! Какого чёрта вы орёте на весь двор?!
— Мы просто…
— Нет тут «просто»! На улице — дисциплина! Не на базаре!
— Прости, пап…
— Тише! Кто орёт — того первым заберут!
Мужчина схватил мальчишку за плечо, резко потянул в сторону, и тот послушно пошёл, шмыгнув носом. Остальные дети замолкли, остановились, будто их приклеили к земле. Банка замерла у бордюра.
Демьян прошёл чуть ближе к памятнику. Ленин поднимался над площадью глыбой — монументальный, тёмный, с венком у подножия. Рядом стоял солдат с винтовкой, сдвинулся так, чтобы встать между Демьяном и постаментом.
— Встаньте левее, — спокойно, но твёрдо сказал он. — Тут дежурный круг.
— Я просто смотрю, — ответил Демьян, невольно оглядывая площадь.
— Смотреть можно с дистанции.
— Здесь вообще… здесь всегда так? — выдохнул он, не удержавшись.
Солдат не ответил. Только чуть дёрнул подбородком в сторону: у стены висел плакат — ярко-красный, с надписью: «Чужой среди своих — враг».
Большие буквы, суровые лица. Рядом — лозунг о дисциплине.
Вокруг будто стало ещё тише. Даже ветер не шевелил флаг на флагштоке. Демьян невольно сделал шаг назад, чувствуя на себе взгляд и солдата, и всего этого каменного города.
«Родина превыше всего».
Чуть левее другой плакат: «Молчание — золото. Болтун — находка для врага».
Крупные буквы, чёрные силуэты, строгое напоминание для всех, кто выходит на площадь.
Сзади вдруг раздался новый голос — тихий, но без тени страха:
— Вы, товарищ, не местный?
Он обернулся. Мужчина лет пятидесяти, лицо сухое, серое, морщины в уголках глаз и по щекам, пальто застёгнуто до самого горла, меховая шапка сдвинута на лоб. Смотрел в упор, ни улыбки, ни угрозы.
— Не похожи вы на наших. Слишком смотрите. Слишком долго.
— Я недавно прибыл. Из… — Демьян замялся, губы слиплись. — Из Москвы.
— Из Москвы? — в голосе чуть скользнула усмешка. — Из Москвы к нам не ездят просто так. Сюда только по направлению.
— Я по линии Минздрава. Вирусолог, — произнёс быстро, глядя прямо.
— Вирусолог, — мужчина повторил, смакуя слово, будто оно кисло во рту. — Ага. Только вы это вслух не рассказывайте. Слово «вирус» тут никому не нравится.
— Почему? — осторожно спросил Демьян.
— Потому что если вирус есть — значит, кто-то виноват, что он появился. А виновных у нас долго не ищут, — ответил тот негромко, даже не смотря в его сторону.
— Вы хотите сказать, что…
— Я ничего не хочу сказать, — перебил мужчина, взгляд стал жёстче. — Я просто намекаю: тут лучше держать язык за зубами. Даже мысленно.
— А вы? Почему говорите вы?
— Потому что я умру от язвы раньше, чем меня успеют посадить, — губы дёрнулись в усмешке. — А вы молодой. Вам жить надо.
— Жить как? — Демьян спросил почти шёпотом.
Мужчина прищурился, лицо стало совсем непроницаемым.
— Как все. Сутки — и к следующей смене. Без вопросов. Без взглядов. Без мыслей.
— А если я не смогу?
— Тогда… — мужчина задержал дыхание, моргнул — будто выбирал, сказать или не сказать. — Тогда вы очень быстро научитесь. Или очень быстро исчезнете.
Демьян не ответил. Стоял, чувствуя, как слова чужого человека будто намертво прилипли к коже.
Он смотрел, как люди исчезают в тумане, уходят один за другим: одинаковые пальто, одинаковые лица, одинаковая бесшумная походка. Каждое движение — в такт порядку, каждый шаг будто заранее просчитан.
«Этот город живёт страхом. Здесь не притворяются. Здесь просто… боятся. Всё время. Даже дети», — мелькнуло внутри, и стало невыносимо холодно.
Он не чувствовал ног, только чужой асфальт под подошвами. Воздух казался острым, резал горло, будто ножом. Над головой шелестел флаг — тяжелый, влажный, как стальная пила.
Газеты в руках заскрипели, когда он сжал их до хруста.
И вдруг понял:
«Я не из них. Я — чужой. И они это уже поняли».
Он свернул в боковую улочку — наугад, лишь бы уйти с этой площади, с этого выжженного открытого пространства, где взглядов всегда в три раза больше, чем людей. Здесь было другое — узкий проход между бараками, серые облупленные стены, мокрый асфальт с пятнами льда, застывшие лужи, тёмные следы от угля, запах сырого дерева, угольная пыль, где‑то в глубине — табачный дым.
Свет фонаря не мог пробиться сквозь туман — лишь слабо рассеивался, окрашивая всё в призрачные, бледные тона, как на старом рентгеновском снимке.
Он шагал дальше, будто по коридору между двумя мирами — тем, который остался там, и этим, где никто не знает, что ты был когда‑то живым.
— Эй. Э-эй, подожди, доктор.
Демьян вздрогнул, инстинктивно прижал к груди газеты. Из‑за угла вышел коренастый мужчина в потёртом ватнике и синих, грязных штанах. В руках — тяжёлая брезентовая сумка, пальцы потрескались, ногти чёрные. Под глазами — мешки, шапка надвинута на лоб, волосы, влажные от пота, выбились на виски. Рукава в бурых разводах, пахло табаком, тряпками и какой‑то затхлой медициной.
— Ты ж из больницы, да? — подошёл близко, чуть прищурился. — Новый?
— Да, — коротко.
— Геннадий. Санитар. Я тебя ещё утром не видел, значит, точно с ночи прилетел, — он оглянулся через плечо, понизил голос, — где поселили?
— Не знаю. Пока нигде. Я просто… — выдохнул, осмотрелся — переулок был пуст, только слабый свет фонаря, туман. — Хотел пройтись.
— Проходись тише, — Геннадий кивнул, облокотился на стену. — Тут за каждым шагом следят, ты чего, не центр мира тут. Даже стенки слушают, понял?
— В смысле?
— В прямом, — он сунул в рот сигарету, чиркнул спичкой, оранжевый свет качнулся по его лицу — кривые зубы, кожа в трещинах. — Тут, если не спросил — значит, не знает. Если не сказал — значит, жив. Всё просто.
— Но это же…
— Ну вот! Вот! — перебил Геннадий, замахал рукой. — Это ты зря. Началось. Ты «это же» оставь. Я тебе сразу говорю: если будешь «это же» и «а почему» — в первый месяц и влетишь. Тут так.
— Но я даже не понимаю, где я. Кто все эти… Почему не смотрят в глаза?
— Да потому что знают, как бывает, если посмотрел не туда. Был тут лейтенант, просто спросил, почему двери в санчасть заклеены газетами — через три дня «командировка». Далеко. С концами.
— Это что, система?
— А ты думал, санаторий? Тут городок под спецотделом. Спецотдел — как тень. Он не говорит, не появляется, но если задел — тебя нет.
— Это же… — осёкся.
— Вот! — Геннадий щёлкнул пальцами. — Опять ты со своими «это же». А ты знаешь, сколько людей с «это же» потом письма домой не писали? И никто не спрашивает.
— Но так же нельзя…
— Не надо «нельзя». Тут всё можно. Только тебе — нельзя. А им — можно.
