— Господи, опять? — Анна сорвала с крючка умывальную тряпку, бросилась к койке, по пути подхватила миску с водой. — Лейтенант, слышите меня?
Парень на койке ловил ртом воздух, как будто в палате не хватало кислорода. Из носа текла алая струя, по губе прокатились капли, подбородок в пятнах. Щёки белые, лоб мокрый, взгляд стеклянный — будто лёд внутри.
— Где вата? — бросила она через плечо. — Где вата, ну?!
— Закончилась! — донеслось с конца палаты.
— И бинты?
— Всё! Только грязные остались!
Анна стиснула зубы, нащупала в кармане халата сложенную с вечера чистую марлю. Руки тряслись, когда она аккуратно прижимала её к лицу парня, пальцы скользили по его холодной коже. Вода в миске уже была мутная, пахла железом.
Парень тихо застонал, откинулся назад. Кровь быстро пропитывала марлю, падала каплями на простыню, впитывалась, оставляя бурые пятна.
— Потерпи, лейтенант, слышите меня? Не запрокидывайте голову, ровно… Вот так.
По палате тянуло тревогой, запахом крови и мокрой марли. Где-то у дверей кто-то начал стонать в ответ, будто цепная реакция — один за другим, сквозь кашель, стоны, шепот.
Анна опустилась на колени рядом с койкой, держала марлю, не отрывая глаз от лица больного. В воздухе висела тяжёлая, тягучая тишина, будто даже стены боялись вздохнуть слишком громко.
— Ну потерпи… потерпи, миленький… Сейчас… — Анна быстро сложила марлю в плотный валик, резко зажала ему нос, второй рукой схватила тряпку, намочила в миске, приложила ко лбу.
— Дыши ртом. Не кашляй, не говори. Только… дыши, понял?
— Тошнит… — он прохрипел, едва слышно, губы тряслись.
— Потерпи. Проглоти, не дай подняться. Сможешь?
Он еле кивнул, глаза закрыл, губы сжались.
Анна повернулась к койкам:
— Ты! — бросила наугад. — Дай мне термометр. Живой хоть один остался?
— На восьмой койке был… кажется… — кто-то ткнул рукой в сторону, даже не вставая.
— Принеси. Быстро.
Пока ждали, она сжала запястье солдата, считала пульс — тонкий, сбивчивый, будто сердце никак не могло поймать ритм. Пот стекал по вискам, кровь снова проступала на губах, марля темнела с каждой секундой.
В палате нарастала тишина — ни один стон не прорезал воздух. Даже кашель словно притих: все ждали, пока этот приступ закончится, будто это был экзамен для всех, и никто не знал, будет ли ещё хуже.
— Сколько… сколько… — парень еле шевелился, губы дрожали, в глазах плыл страх. — Сколько нас тут?
— Много. Не думай об этом, — Анна поправила марлю, вытирая кровь с губ. — Ты дыши, понял?
— Я… я не должен был… нас отправили… на склад…
— Тсс, — она снова прижала ему лоб, пальцы чуть тряслись. — Потом расскажешь. Всё потом. Сначала дыхание ровное.
Сквозь ряды быстро подбежал другой солдат, в руках трясся ртутный термометр.
— Вот… только он старый… может, не точно…
— Всё врут, — она кивнула, сунула термометр под мышку больному. — Но другого нет.
— Он сказал — склад? — кто-то тихо спросил с соседней койки, глухо, будто надеясь, что его не услышат.
— Не слушай, — резко бросила Анна. — Все молчат. Все лежат и молчат. Ясно?
— Так это… это тот склад, где химия?
— Я кому сказала — молчать?!
Парень натянул одеяло до ушей, отвернулся, будто прятался от всего этого мира.
Анна вытащила из эмалированного лотка шприц — один-единственный остался, ещё вчера отложила, прокипятила. Внутри мутный раствор: сульфаниламид. Ничего больше. Больше нет — всё ушло, всё закончилось. В палате снова запахло лекарством, но запах крови всё равно перебивал всё остальное.
— Доктор сказал — не колоть без его…
— А он где, доктор? — Анна скосила глаза на проход, в голосе едва сдерживалась злость. — Он по головам бегает. Я тут. Я и колю.
Она уже вскрыла ампулу, зубами сдёрнула колпачок, разомкнула иглу — всё движение на автомате, без суеты, но и без надежды.
— Ты уверена? — прошептал кто-то.
— Нет, — коротко бросила она и всадила иглу в вену. Раствор уходил туго, кожа бледная, чуть холодная под пальцами.
Солдата дёрнуло, тело прогнулось, он застонал.
— Потерпи. Ты мужик или где? — сказала она сквозь зубы. — Потерпи. Будет хуже — мы всё равно ничего не сможем. А пока — держим.
— Он дышит плохо… — санитарка сжалась, стоя у края кровати.
— Знаю. Я вижу, — Анна почти не моргала.
— Мы можем… рот закрыть?
— Пока не надо. Рот открыт — кровь вытекает. Пусть вытекает. Лучше так, чем внутрь.
Солдата снова скрутило, грудь дёрнулась, воздух вырвался со свистом.
Анна положила ему ладонь на грудь — там тонко, быстро билось сердце, под кожей уже выступал пот.
— Я с тобой, слышишь? Дыши. Просто дыши.
— Холодно… — прохрипел он, не открывая глаз.
— Это хорошо, — Анна наклонилась ниже, говорила у самого уха. — Это значит — температура падает. Ты слышишь? Это хорошо.
Губы у солдата дрожали, но дыхание чуть выровнялось, будто он поверил. Анна сжимала его ладонь, и в палате стало чуть тише — только капала где-то вода, стонал кто-то в дальнем углу, но здесь, у этой койки, жизнь будто цеплялась за голос, за слова, за тепло чужой руки.
Он пошевелил пальцами — слабый, почти неуверенный жест, будто сам не верил, что ещё может двигаться.
— Я… Анна? — голос еле слышен, слова будто застревали в горле.
— Что? — она наклонилась ближе, всматривалась в его лицо, ловила каждую тень в его глазах.
— Если я… ты скажешь моим? — выдохнул он с трудом.
— Никто не умрёт. Не сегодня. Понял? — она упрямо выпрямилась, не давая себе ни дрогнуть, ни опустить взгляд.
Он снова зажмурился, дыхание стало сбивчивым.
— Вода… — едва слышно.
Анна потянулась под стол, нашарила эмалированный стакан, налила туда чуть тёплой воды из кружки. Поднесла к губам парня, поддержала голову — он глотнул, сразу захлебнулся, кашель был хриплый, с кровью.
— Тише. Чуть-чуть. Не давись, — она поддерживала его, аккуратно вытирая губы краем собственного халата.
Он кивнул, взгляд затуманился, веки снова опустились.
— Марля мокрая, — негромко заметила санитарка сбоку.
— Меняем. Принеси из кладовки. Что угодно: полотенце, пелёнку. Всё, что чистое.
— Поняла.
Анна осталась сидеть рядом, не отходила, ладонь оставалась на его груди — чувствовала, как сердце под ней бьётся неровно, ускользающе. Сидела молча, вслушивалась в каждый его вздох, в капли воды, что падали где‑то в умывальнике, в сдавленные стоны за тонкой перегородкой. Ночь тянулась вязкой, тяжёлой тишиной, и только тепло чужой руки связывало здесь жизнь и смерть, хотя бы на короткое время.
— Тише. Всё, тише. Я не уйду. Я рядом. Слышь? — Анна сидела, не отпуская его руку, взгляд не отрывался от лица, от губ, где ещё блестела кровь.
Он слабо кивнул, сделал ещё один вдох, потом второй. Всё через кашель, сквозь кровь, через тугой комок страха.
Анна не отходила ни на шаг. Она знала: стоит ей уйти — всё, больше шансов не будет. Для него — и для неё тоже.
Дверь скрипнула, палату накрыл тёплый, липкий воздух — хлорка, мокрота, кислый пот, бельё с затхлым привкусом. Демьян шагнул внутрь. Несколько коек повернулись к нему сразу, кто с надеждой, кто с тревогой, кто просто мимоходом — взгляд и снова в пустоту.
Анна склонилась над солдатом, одна рука на лбу, другая держит жгут, бинт на локте уже тёмный, кровь стекала по руке, оставляя ржавые пятна.
— Ещё раз будет — мы его не дотянем, — она не смотрела на врача, голос глухой, почти без эмоций. — Температура сорок, кровь из носа, слабость, давление не прощупать…
— Что вводили? — Демьян подошёл вплотную, взгляд сразу по инструментам — что осталось, что взять.
— Сульфаниламид, один куб. Остальное... почти всё на нуле. Нет даже физраствора.
— А вода?
— Есть кипячёная. Соль... не знаю. Поищу.
— Соль есть, — он кивнул, подхватил эмалированный тазик с мутной водой. — Глюкоза?
— Сироп из столовой. Сладкий. Я вчера пробовала… — Анна мельком взглянула на него, глаза усталые, но цепкие. — Вы что, собираетесь...
