— Не все говорят — потому что боятся, — тихо сказал Демьян, не отрывая взгляда от тусклого окна.
— А вы не боитесь? — Алексей, уже без улыбки, уставился в потолок.
Молчание затянулось. В дальней части палаты кто-то глухо закашлялся, по полу капнула вода, за стеной глухо рычал мотор.
— Боюсь, — наконец выдохнул Демьян. — Только сейчас не это важно.
— Ну, тогда вам тут долго не жить, доктор, — откинулся на подушку Алексей, глаза полуприкрылись. — Здесь важно — всегда.
Анна стояла у окна, спиной к ним, смотрела на шторы, где тень от фонаря дрожала, как огонёк на ветру. Демьян поймал её взгляд, потом снова перевёл глаза на Алексея.
— Ты болтаешь слишком много, — сказал он, и голос звучал глухо.
— А вы — слишком мало, — отозвался Алексей, даже не поворачивая головы.
Пауза снова растянулась: только дыхание больных, стоны, вода, приглушённый гул машин за стеной. Демьян медленно опустился обратно на табурет, уткнулся взглядом в свои руки.
Алексей больше не говорил. Но его глаза не закрывались — цепкие, тёмные, они следили за каждым движением.
Анна, сжав тряпку в кулаке, не сводила взгляда с миски, будто там можно было спрятать то, что не хочется видеть.
— Вы так уверенно действовали, — её голос был ровный, но чуть глухой. — Как будто не в первый раз. Хотя по бумагам вы тут два дня.
— Не в первый, — Демьян тихо склонил голову, взгляд у него был усталый, тяжёлый, но спокойный. — Просто… приходилось.
— Где приходилось? — она подняла глаза, на секунду будто проверяя, не врёт ли.
— Я не похож на районного? — он чуть склонил голову набок.
— Не похожи, — с лёгким смешком подтвердила она. — У нас тут либо старички, либо… под кого-то. Вы — не отсюда.
— Я и не из районных.
— А из каких?
— Из других.
Анна тихо фыркнула, губы растянулись в невесёлой улыбке, как будто из‑за неприятного запаха.
— Что, секретно?
— Вы же тут живёте, — он устало развёл руками. — Тут всё секретно.
Она опустилась на табурет, усталое движение, руки потерла — кожа сухая, костяшки в пятнах крови, старая мозоль на большом пальце. Похоже, здесь кровь не смывают до конца никогда.
— Тут никто не спрашивает прямо, — сказала она задумчиво. — Но все смотрят. И помнят. Особенно если кто-то вдруг стал слишком полезным.
— То есть, лучше притвориться идиотом?
— Лучше притвориться уставшим. Это у нас не вызывает подозрений.
— А вы не притворяетесь, — сказал Демьян негромко. — Вы просто уставшая.
Она криво усмехнулась, быстро убрала с лица прядь волос — машинально, как если бы хотела вспомнить себя прежнюю, до всего этого.
— А вы… — она чуть сжала губы, долго выбирала слова, — вы говорили, как будто точно знали, что делать. Не «может, попробуем», а прямо: «давление падает, вводите это». У нас так не учат. В училище максимум — на фельдшера, и то через формалин.
— Я давно учился, — его лицо почти не менялось. — В другой системе.
— В другой?
— В другой. Не лучше, не хуже. Просто… дальше по времени.
Она долго молчала, внимательно вглядываясь в него. Тени от лампы плясали по её щеке, морщина легла в уголке губ.
— Вы правда… — Анна качнула головой. — Ладно. Неважно. Звучит как бред, но тут уже не поймёшь, где бред. То, что у нас происходит — это ведь тоже не по учебникам.
— Это вирус, — ответил он тихо. — Его след. Или начало.
— А что вы тогда тут делаете, если знали? Почему не уехали?
— Не могу.
— Почему?
— Потому что если я уеду — никто не останется. И всё повторится.
Анна вскинула взгляд, поймала его глаза. Несколько секунд в палате не было ничего — только напряжённое молчание и мягкий, еле уловимый шум за окном.
Анна долго молчала, глядя куда-то в сторону окна, будто там было что-то важное. Свет от лампы резал скулы, подчёркивал уставшие тени на лице.
— Вы боитесь? — спросила она вдруг, почти шёпотом.
Он чуть усмехнулся, усталый уголок губ дрогнул:
— Да. Я боюсь. Очень.
— Тогда вы нормальный, — она вздохнула, уже спокойнее. — Тут, если кто не боится — либо уже всё, либо он из тех, кто сверху.
— А вы боитесь?
Она замерла на секунду, глядя сквозь него.
— У меня родители в другом городе. Мы туда не ездим — нельзя. Письма не доходят. Я даже не знаю, живы ли. Сюда меня кинули после училища. Сказали, что временно. Прошло три года.
— И вы всё это терпите?
— А что мне делать? — голос дрогнул, тонкая жилка пробежала по щеке. — Там, в гражданке, своих не берут. Тут хоть койку дали. Еду. И… не стреляют.
Он хотел что-то добавить, но передумал, только кивнул, подбородок чуть дрожал.
— Спасибо вам, — тихо сказал он, почти не поднимая глаз.
— За что?
— За то, что не испугались. Когда я начал говорить про раствор, про шок, про капельницу — вы не спорили, не закатывали глаза, просто сделали. Сразу.
Анна отвернулась, сжала пальцы на тряпке, проглотила слёзы, которых не было.
— Потому что у нас тут, если долго думать — человек умирает. А я не хочу, чтоб умирали. Хватит уже.
— Вы очень хороший медик, Анна.
Она резко встала, будто её кольнуло.
— Перестаньте.
— Что?
— Говорить так. Как будто… как будто я какая-то героиня. Я не герой. Я просто не хочу, чтоб пацаны с кровью изо рта умирали у меня на глазах. Мне никто за это спасибо не скажет. И вы не говорите.
— Хорошо.
Она так и стояла с тряпкой в руке, взгляд жёсткий, плечи напряжённые, потом медленно опустилась обратно на табурет. Плечи осели, руки устало легли на колени. В палате снова стало тихо — только кашель где-то на другом конце, только шорохи по коридору.
Он медленно обернулся, всматриваясь в полумрак между койками. Там, где застыли тени, кто-то поднял голову — лицо не разобрать, только глаза блеснули в свете от окна.
— Вы не отсюда, доктор, — повторил солдат, тот же Алексей, который раньше не замолкал, теперь говорил тихо, чужим голосом.
В палате сразу стало тише, как будто даже хриплое дыхание больных стихло, затаилось, чтобы услышать, что скажет дальше.
Анна стояла, не двигаясь, с краем халата в руке.
— А кто тут отсюда? — Демьян попытался сделать голос ровнее, но всё равно услышал хрипоту. — Тут все не на своём месте.
Алексей усмехнулся, но по‑другому: без привычной иронии.
— Всё равно… когда кто-то не свой — это видно. Даже если он делает доброе дело. Особенно — если слишком старается.
Демьян не отвечал. Он поймал себя на том, что снова вцепился в подоконник, как в спасательный круг. Воздух тяготил грудь. За окном двигалась тень — солдат на вышке.
— Я просто врач, — сказал он наконец, — и делаю, что могу.
— Тут так не говорят, — бросил кто-то другой, с другого конца палаты. — Тут не принято выделяться.
Тон был беззлобный, усталый. Но теперь эти слова звучали как приговор.
Анна сделала шаг ближе к двери, оглянулась на Демьяна — взгляд короткий, словно «держитесь».
Он кивнул ей в ответ.
— Вы всё равно не отсюда, — глухо сказал Алексей, — но… это не всегда плохо.
Он снова замолчал. Лёг на спину, глаза прикрыл, тяжело задышал.
В палате снова заскрипели койки. Хор кашля. Пятна от тени качались на стенах, словно огромные пятна от мокрых бинтов.
Анна тихо вышла. Дверь захлопнулась мягко, почти неслышно.
Демьян остался у окна. Глядел в ночь, слушая, как за стенкой что-то тихо бормочут, и снова думал: «Я не отсюда. И это уже все поняли».
В комнате повисла натянутая тишина. Койки чуть скрипели, где-то на дальнем конце кто‑то хрипел во сне, за окном гудел мотор — патруль снова шёл по периметру.
Алексей не сводил взгляда с Демьяна, глаза щурились, будто он хотел пробить его насквозь.
— Я, может, и не учёный, — выдохнул он. — Но у меня память хорошая. Слова помню. Фразы запоминаю, даже запахи. Вот у вас запах другой. Даже не от тела — от всего, что делаете. Не то что у наших.
Он пытался усмехнуться, но вышло устало.
