— Только знаете что, доктор? Я вот что скажу. Если вас спросят — я ничего не видел. И не слышал. И ничего не знаю. Но если кому надо — они всё равно узнают. Тут так заведено.
— Я понял, — коротко ответил Демьян.
Он смотрел на мутный свет за окном. В палате становилось всё теснее: запах лекарств, сырой тряпки, гари и этой странной человеческой настороженности.
— Алексей, — спросил он, — а ты бы хотел уйти отсюда?
— Куда? — хмыкнул тот, но без злости. — Тут либо сюда, либо под забор. Других мест нет.
— А если бы был шанс? Просто так — взять и исчезнуть?
Алексей задумался, морщины прорезали лоб.
— Все тут когда‑то хотели, — медленно выговорил он. — А потом… потом смиряются. Только у каждого срок свой. Кто‑то неделю держится, кто‑то месяц. А потом становится всё равно — хоть тут, хоть нигде. Главное, чтоб дышать давали.
Демьян слушал его молча, чувствуя, как собственная усталость придавливает к полу, как будто он и сам уже часть этого закрытого, пропитанного страхом городка.
— Доктор, — Алексей посмотрел в потолок, — если вы не отсюда — держитесь подальше от начальства. А если отсюда — тем более. Тут свои законы. И свои списки.
Он замолчал, снова закрывая глаза. Кровь на губах подсыхала, пальцы дрожали. В палате снова стало слышно только капанье воды из‑под батареи и скрип стула, на котором устало дремала санитарка.
Демьян стоял у окна. Холод пробирал до костей. И только странная, тихая уверенность внутри: «Всё равно — я должен что‑то сделать. Даже если никто здесь не верит, что я свой».
— Видите? — Алексей говорил хрипло, не отрываясь взглядом от стены, где обои пузырями отходили от влажного, подгнившего угла. — Вот это ваше молчание — оно всё и подтверждает. Нормальный бы уже орал матом, размахивал руками, «да ты чё несёшь, солдат». А вы — тишина. Даже глазом не моргнёте.
В палате стоял запах давно не стиранного белья, смеси лекарств, кислоты и старой пыли, которая забивается в вентиляцию и всплывает, когда кто-то хлопает дверью. Демьян стоял у мутного окна, на подоконнике — кружка с недопитым чаем, в котором плавал комок чёрного чая и чей-то короткий волос.
— Потому что смысла нет, — голос у него ровный, изношенный, почти уставший. — Всё, что я скажу, ты всё равно вывернешь так, как тебе надо.
— Не надо мне ничего выворачивать. Просто… интересно, — Алексей дёрнул плечом. — Всю жизнь понять хотел, как оно на самом деле. А тут вы — прям на ровном месте.
Он осторожно потянулся за одеялом, будто от этого что-то изменится — потяжелевшие пальцы, вздувшиеся суставы, под ногтями лунки синевы. На тумбочке пустой пузырёк из-под анальгина.
— Может, у тебя просто температура, — сказал Демьян. Он наблюдал за улицей: редкая скорая проезжает по утрам, колёса хрустят по корке грязного снега.
— Температура с пятницы, — отмахнулся Алексей. — А смотреть я начал ещё давно.
В палате короткая пауза, слышно, как за стенкой кто-то сдавленно кашляет — кашель этот не от простуды, от него в животе появляется вязкая тревога, будто это предвестник чего-то большого, чего уже не остановишь.
— Ладно, не хотите — не надо, — тихо сказал Алексей. — Но если вдруг понадобится, чтобы кто-то… знал и не сдал — скажите мне.
Демьян чуть повернулся, взгляд у него был странный, отстранённый, как у людей, которые видели слишком много за слишком короткое время.
— С чего такая щедрость? — спросил он.
Алексей снова усмехнулся — уголки губ трескаются, во рту пересохло. — Я тут всё равно загибаюсь, — бросил он. — Вчера ночью с ушей кровь шла, печень будто камнем. Хотите — проверьте. А может, не печень — может, эта зараза, которую вы тут ловите.
— Алексей…
— Не, не жалуюсь. Просто… если уж доверять, — тут он на мгновение откинулся назад, глаза блестели, — пусть человеку, который знает, что делает. А не этим… — он кивнул в сторону двери, где кто-то топтался за матовой вставкой, переговариваясь полушёпотом. — И ещё, — он поднялся на локтях, тело протестовало, но лицо оживилось, — когда вы с этой Анной говорили, я слышал. Не всё, но слышал. И это не была игра. У вас обоих были настоящие голоса. Тут таких — раз-два и обчёлся.
— Подслушивать плохо.
Алексей пожал плечами, простыня соскользнула с плеча, оголив худую, болезненно-белую кожу. — А кто тут не подслушивает, доктор? Стены бумажные. Кашель слышно на два блока.
— И что ты хочешь?
— Пока ничего. Просто знать — если вы правда не отсюда, то вы не против нас. Не против таких, как я.
Демьян отвернулся, провёл пальцем по раме — пальцы зацепили слой липкой пыли, на коже остался серый след.
— Я не против. Но и рассказать всё не могу.
— Я и не прошу, — чуть улыбнулся Алексей. — Я не дурак. Просто если вдруг понадобится, чтобы кто-то… — взгляд у него стал прямым, колючим, — …молчал. Я умею. С детства. Отец был в особом отделе. Я понимаю, как это бывает.
— Это угроза?
Алексей вскинул брови, будто удивился, но голос был спокойный, тяжёлый, как металл: — Это опыт. А угрожать мне нет смысла. Всё равно с этой койки вряд ли уйду. Просто хочу знать, что не зря вас запомнил.
В коридоре что-то грохнуло — упала металлическая миска, и тут же кто-то заткнул кашель кулаком, чтобы не слышно было дальше. Демьян снова уставился в мутное стекло. Там, снаружи, кто-то быстро пересёк двор, тень пробежала по обледеневшей дорожке и исчезла.
Он заговорил тихо, даже не повернув головы:
— Никто не отсюда, Алексей. Мы все тут в одной клетке. Только кто-то ещё помнит, что было до неё. А кто-то — уже нет.
— А вы помните?
— Да.
— И что было?
— По-другому. Сложно. Не лучше, но… иногда казалось, что там есть шанс. А тут — только стены и вышки.
Алексей усмехнулся с неожиданной лёгкостью, откинувшись на подушку:
— Ну, держитесь тогда, доктор. Если вы правда не отсюда — у нас тут климат такой, что первая неделя кажется самой тяжёлой. Потом становится хуже.
Демьян не отвечал. Он смотрел сквозь слой грязи и иния, который стекло не пропускало почти никакого света, и шептал едва слышно:
«Если он уже видит — кто ещё? Сколько ещё времени осталось, пока не появится тот, кто не просто смотрит, а…».
В коридоре снова промелькнула тень — чьи-то шаги, чужой голос. На дальней койке кто-то захрипел, словно пытался перекричать сквозняк, врывающийся под дверь.
Глава 10: Совещание под портретом
Тусклая лампа под потолком слегка дрожала на тонком проводе, будто цеплялась за воздух. Жёлтый свет падал клочками, оставляя между ними провалы тени. На столе лежали бумаги, сдвинутые в кучу, кое-где смятые, края у некоторых были влажными — будто их держали горячими ладонями. Зелёное, давно выцветшее сукно протёрлось до голых досок, и в щели между ними забилась тёмная пыль. В комнате стоял тяжёлый запах табака и пота, будто стены сами давно пропитались этим ароматом. Где-то в углу раздалось короткое кашлянье, сухое, нервное.
Доктор Петров медленно выпрямился на своём скрипучем стуле. Он вытащил из папки первую страницу, провёл по ней пальцем, как будто проверял, не размокла ли. По рядам прокатился небольшой шорох — кто-то подвигал ногой, кто-то приглушённо хмыкнул. Петров заговорил сухим голосом, в котором проскальзывала колкая усталость.
— Значит, слушаем. Седьмая рота, второй батальон. Девятнадцать заболевших за пять дней. Температура, кашель, двоих пробило осложнением — плеврит. Один в госпитале, второй умер на третьи сутки. Остальные лечатся амбулаторно.
Он положил лист на стол, прижал ладонью, словно боялся, что бумага улетит.
— Диагноз такой: осложнённая пневмония. Климат виноват, сырость, весна поздняя. Лечим по инструкции. Бензилпенициллин, постельный режим, горчицы. Банки ставим тоже.
Комната снова провалилась в тишину. Только кто-то неуклюже перевернул страницу блокнота — звук царапнул по нервам.
— Ну? — бросил Петров, щурясь.
Он поводил взглядом по лицам, не находя ничего, кроме пустого ожидания, и наконец слегка кивнул.
