— Если вопросов нет, двинем дальше.
Демьян поднял голову, как будто отстранившись от своих мыслей. Голос его прозвучал ровно, без нажима, но от этого ещё отчётливее.
— У меня есть вопрос.
В ряду кто-то невольно сдвинулся, стулья тихо скрипнули. Петров застыл, пальцы у него сжались на краю папки.
— Говорите, Ларин, — сказал он, чуть наклонив голову.
Демьян придвинул к себе папку и раскрыл таблицу. Свежая типографская краска пахнула прямо в лицо, резкая, едва сладковатая.
— Вы уверены, что это пневмония?
Петров медленно поднял голову, будто звук голоса резанул его изнутри. Несколько офицеров переглянулись, но никто не вмешался.
— А вы, Ларин, сомневаетесь? — произнёс он тоном, как будто спрашивал не мнение, а само право Ларина говорить.
— Да, — ответил Демьян спокойно, почти ровно. — У всех заболевших одна и та же картина. Лихорадка выше тридцати девяти, провал на второй день, сухой кашель без мокроты, потом дыхательный дистресс. Умерший — сорок восемь часов от появления первых симптомов. Это не похоже на обычную пневмонию. Я считаю, что мы имеем дело с вирусом.
Где-то справа раздалось короткое хмыканье, грубое, будто отмахивались от мухи. В дальнем углу Волков поднял взгляд от блокнота — глаза у него были пустые, серые, как бумага, и ничего не отражали.
Петров откинулся на спинку стула. Его лицо чуть провисло, как будто он заранее устал от разговора.
— Вирус, значит. Какой именно, доктор Ларин? Вы тут у нас теперь вирусолог?
— Нет, — Демьян задержал дыхание и только потом продолжил. — Но я работал с подобными случаями. И я предлагаю немедленно ввести карантин по всей роте.
Повисла очень плотная пауза. Кто-то перестал дышать так явно, что стало слышно электрическое жужжание лампы.
— Карантин? — повторил Петров, словно пробуя слово на вкус.
— Да. Изоляция заболевших. Дезинфекция казарм. Ограничение всех перемещений. Минимум на пять дней. Пока не поймём, откуда это идёт.
Петров слегка подался вперёд, локти лёгли на стол, пальцы сцепились.
— Простите, Ларин, но вы вообще понимаете, где находитесь? Это армия. Тут никто не бегает по стенам с пробирками. И лаборатория имени Мечникова у нас за углом не стоит.
— Я не говорю о пробирках. И не фантазирую. Если это вирус — вы рискуете получить вспышку на весь гарнизон. У нас почти двадцать случаев. Через неделю будет сотня. А если он начнёт менять форму…
— Менять форму, — перебил Петров, — прекрасно. Может, он ещё по радио передаётся? Или по телефонной линии?
— Это не повод для шуток, — сказал Демьян тихо, но голос прозвучал резче, чем он хотел.
— Зато повод для глупостей, — резко бросил Петров. — Вам кто вообще дал полномочия разгонять тут панику?
— Я врач. И я вижу симптомы.
Перо в руке Волкова скользнуло по бумаге — он что-то записал, не поднимая глаз, будто делал пометки о погоде, а не о возможной эпидемии.
Петров выгнул бровь, его тон стал ледяным:
— Хоть кто. У нас есть инструкция. Утверждённая Главкомом. Любые предложения, не согласованные через управление, считаются самоуправством. Особенно если это касается… карантина. Вы вообще понимаете, что такое карантин на военном объекте?
— Знаю.
— Знаете? — в голосе Петрова появилась стальная вибрация. — Тогда вы должны понимать и другое: любое ограничение передвижения — это чрезвычайное положение. Это доклад в Москву. Это начнутся вопросы. Шум. Нервозность среди личного состава. И знайте: это будет выглядеть как провокация.
— Лучше провокация, чем эпидемия, — сказал Демьян.
Слова скользнули по комнате, как холодная вода. Один из офицеров застыл, держа стакан в руке, и пальцы у него побелели от напряжения.
— Повторите, — тихо сказал Петров, словно слова Ларина не уложились у него в голове. Не просьба — требование.
Демьян поднял глаза, и голос у него звучал твёрже, чем он ожидал от самого себя.
— Лучше паника сейчас, чем потом — десятки трупов.
По комнате прошёл едва заметный шорох. Волков медленно поднялся из своего угла, словно отделился от стены. Он шагнул к столу, ступая так, будто каждое движение взвешивал. Лицо у него оставалось без эмоций, строгое, гладкое, как лист стекла.
— Доктор Ларин, — произнёс он спокойным, ровным голосом. — Откуда у вас такая уверенность?
Демьян почувствовал, как перехватывает дыхание. Мгновение он молчал, подбирая слова, а внутри, вспыхнув, рванулась мысль:
«Скажи. Скажи, что это было в двадцать пятом. Что ты видел штамм, от которого целые госпитали захлёбывались за трое суток. Скажи про Сингапур, про Хьюстон, про Варшаву. Что тогда тоже смеялись. Что запах такой же — горячий, сладковатый, как перегретая кровь».
Но сказать такое здесь значило выдать себя.
— Опыт, — произнёс он наконец.
Волков не отступил.
— Какой?
— Работа с тяжёлыми инфекциями. Я видел похожие случаи. И времени у нас почти нет.
Волков слегка наклонил голову, будто принял информацию, но не больше.
— Хорошо. То есть вы считаете, что карантин необходим?
— Да.
— Вы понимаете, что это требует согласования по линии ГРУ? — голос его оставался спокойным, но в нём чувствовался металл.
— Понимаю.
— Вы готовы лично подписать предложение?
— Готов.
За столом коротко хрустнула чья-то ручка — кто-то сжал её слишком сильно. Петров резко вскинул голову и рассмеялся. Смех у него вышел хриплый, глухой, будто из мокрой грудной клетки.
— Вы себя слышите? — сказал он, оттирая ладонью угол глаза. — У нас в роте насморк, а вы требуете карантин. Да вас самого под замок надо — чтоб не мешали работать.
— Вы предлагаете ждать ещё одного трупа? — спросил Демьян, и голос его прозвучал почти слишком тихо.
Петров резко встал. Стул под ним скрипнул так громко, что несколько человек вздрогнули.
Тусклая лампа качнулась, будто от порыва ветра, которого в комнате не было. Свет дрогнул по столешнице, зацепил угол папки у Петрова, отблеснул на металлической скрепке. Петров стоял, опершись ладонями о стол, и взгляд у него был тяжёлый, как мокрый песок.
— Я предлагаю выполнять приказы, — произнёс он, будто проглатывая каждое слово. — У нас дисциплина. А не вольное мнение каждого, кто решит, что у него особое чутьё. Мы лечим — и всё. Дальше докладывает медслужба полка.
— Вы уже допустили смерть, — сказал Демьян, не повышая голоса.
Петров дёрнулся, будто его ударили.
— Это война, — рявкнул он. Грудь ходила часто, вены на шее вздулись. — Здесь каждый второй на грани. И никто из-за этого цирк устраивать не будет.
— Это не цирк. Это медицина, — ответил Демьян.
— Это армия.
Повисла тишина. Не та, которая обычная — рабочая. А тугая, колючая. Волков медленно закрыл блокнот, защёлкнув резинку обложки.
— Протокол составим, — сказал он спокойно, без интонаций. — Ларин, оформите предложение. Я передам по линии. А пока — никаких мер. Ни дезинфекции, ни карантина. Пока не будет санкции сверху.
— Вы хотите ждать разрешения на изоляцию заразных? — у Демьяна дрогнул голос, но он удержал ровность.
— Хочу порядка, — ответил Волков, глядя ему прямо в глаза. — А не самодеятельности.
Демьян замолчал. «Они ничего не понимают. Всё повторяется. Те же лица. Те же реакции. Те же ошибки. И он тоже сидел когда-то вот так — слушал, как его высмеивают. Пока двери не захлопнулись навсегда».
Часы на стене громко выдали новый удар. Четырнадцать ноль ноль — сухо, как выстрел.
Петров откашлялся, кашель был мокрый, глухой.
— Ладно. Следующий пункт. Медпоставка по линии сорок два. Кто там?
За столом ожили голоса. Кто-то зашуршал бумагами. Кто-то потянулся за карандашом, что-то буркнул соседу. Воздух сразу наполнился движением — но нервным, сумбурным.
А Демьян всё ещё смотрел на стену, на тёмный портрет. Лицо Ленина в тени казалось объёмным, будто выпуклым. Брови нависали так, словно он не просто смотрел — он фиксировал. Разбирал. Делал выводы.
