— Ты сейчас врёшь или это правда?
— А тебе разница? Проверять будешь? Кому-нибудь расскажешь?
— Нет.
— Ну и правильно. Вот тебе первый урок, доктор, — он ткнул сигаретой в воздух, — здесь все говорят шёпотом, а думают молча.
— Мне нужно понимать, с кем работаю. Кто начальник, кто…
— Не-не-не, — Геннадий выставил ладонь. — Меньше знаешь — меньше болит. Хочешь дожить до лета — не задавай вопросов. Вообще.
— А ты почему мне это говоришь?
— Потому что ты пока ещё дурачок, в халате, людям в глаза смотришь. Жалко тебя. И потому что если ты завтра что-то брякнешь, а я рядом стою — мне тоже влетит. Так что я тебе не из добра, а из страха. Понял?
— Понял.
— Хорошо, — затянулся, выдохнул в туман. — Кстати, если кто спросит — мы не болтали. Понял?
— А если кто спросит, кто ты?
— А вот это ты точно не скажешь. Ни имени, ни как выглядит, ни с какой стороны подошёл. Забудь. Скажи: шёл один, никого не видел. Всё.
— Ты…
— Что?
— Ты же трус.
— Да, я трус. Ты думал, тут герои? Герои лежат за забором, под снегом. А я — санитар. Я штаны перестирываю, а не подвиги совершаю.
Он затушил сигарету о стену, окинул переулок взглядом и, не прощаясь, быстро ушёл — исчез за углом, будто его и не было вовсе.
Вокруг снова стало тихо.
— Не шуми. За шторой кто-то есть, — тихо, почти одними губами. Геннадий не кивнул, только глазами показал на окно.
Демьян глянул. Движение: тёмная тень скользнула за тяжёлой, облезлой тканью. Штора едва заметно колыхнулась, как после сквозняка, только сквозняка не было.
— Видишь? Вот и всё, — голос стал ещё тише. — Донос — это не бумажка. Это глаз. Один. В шторе. В стене. В человеке. Всё.
— А ты? — спросил Демьян.
— А я ухожу, — сдержанно, уже отступая в полумрак переулка. — И тебе советую.
— Мы ещё увидимся?
— Да ну. Лучше бы — нет.
Геннадий исчез — как будто растворился в тумане, даже шагов не было слышно.
Остался только след от сигареты, вдавленный в сырую стену, и запах дешёвого табака, который никак не выветривался — цепкий, липкий, будто предупреждение.
Он вернулся в санчасть почти бегом. Жаркая, душная волна ударила в лицо — сырость, хлорка, мокрые бинты, кислый пот, старое железо. Стоны и кашель тянулись, будто хор, то усиливаясь, то почти стихая.
Койки стояли впритык, пространства между ними почти не было. У стены кто-то стонал сквозь зубы, двое рвали одеяла, один парень, молодой, с порванными губами, дрожал на кровати, будто его только что вытащили из ледяной воды.
Демьян прошёл вдоль рядов, взгляд невольно скользнул по лицам, остался на металлическом столе в углу.
Там, поверх пожелтевшей пачки карт, лежал серый бланк с жирным красным штампом: «Секретно. Особый отдел».
Он пошёл к нему медленно, будто по минному полю, ощущая на себе взгляды — и из палаты, и из‑за шторы, и откуда‑то из темноты за окном.
— Доктор, — медсестра подошла почти вплотную, держа термометр, губы искусаны, в голосе тревога. — Это… Я вам принесла. Вы… посмотрите. Только тихо, ладно?
— Что это? — он уже чувствовал, что в руке бумага — не просто отчёт, что‑то не для всех.
— Я ж говорю — тихо, — она кивнула на серый лист с красным штампом. — Их ночью троих привезли. Один уже… не дожил. Остальные на третьей койке и вон там, в углу. Мы сперва думали, грипп, температура под сорок. Но у одного… кровь из дёсен. Много. Я такого не видела.
— Ты кому‑нибудь докладывала?
— А кому? Петрову? — фыркнула, потом быстро огляделась, будто слова могли просочиться сквозь стены. — Он сказал: фиксируй как простуду. И чтоб «с бабьими истериками» не бегали.
— А кто принёс отчёт?
— Солдат. Молча сунул в дверь и ушёл. Даже лица не разглядела. Рука в перчатке — и всё. Как в кино, честно. — Она вытерла руки о халат. — Вы только не ругайтесь. Я ж не знаю, это серьёзно или нет…
Демьян развернул лист. Рукописный текст, неровные строки. Сначала стандарт: фамилии, номер части, дата поступления. Потом — строчка, обведённая красным: симптомы не соответствуют сезонным вирусам. Обильные геморрагии слизистых. Крайняя слабость. Снижение давления. Один случай — судороги и смерть через 11 часов после поступления.
Он резко поднял голову.
— Ты видела кровь? Сама?
— Утром. Скатертью всё на подушке. Думала, из носа. Потом рот открыл — а там… — Она снова оглянулась, голос стал тише. — Вы… думаете, это заразное?
— Я думаю, что это уже было.
— В смысле? — почти шёпотом.
— Потом. Где карты? Полные.
— Вот, я положила, — кивнула на нижнюю стопку. — Там три.
Он схватил первую карту. Беспорядочные записи, почерк отрывистый, строчки скачут. Температура 39,5. Кровоточивость дёсен. Сыпь на груди. АД — нестабильно. Одышка, слабость. Всё — будто в каком‑то зловещем списке, знакомом и чужом одновременно.
— Он кашлял? — спросил тихо, не отрывая взгляда от карты.
— Да. Кашель с мокротой. Только не лёгочный, — медсестра опустила глаза, вспоминая. — Больше как будто…
— Как будто из горла, изнутри? Густой, с примесью крови?
— Да-да! — она удивилась. — Вы откуда знаете?
Он не ответил. Мысли метались, как голодные крысы:
«Это не может быть. Нет. Вирус из 2025 не мог просто так просочиться в 1965. Или мог? Секвенсор. Михаил… Если это оно… Если хоть одна мутация осталась…».
— Вы… — медсестра замялась, скользнула взглядом по его лицу. — Простите, вы сами-то не кашляете? А то вы ж с ними… в одной комнате.
— Нет, — сказал он и тут же понял, как резко прозвучал его голос. — То есть… да. Но нет. Не заразился.
— Ну… — она отвела взгляд, сжала термометр, будто искала опору. — Может, вы… обработаетесь как-нибудь? У нас в кладовке есть раствор, девяносто шестой. Не по инструкции, но помогает.
— Где третий? — спросил он резко.
— Умерший?
— Да.
— Увезли. Ночью. В закрытом ящике. Даже не оформили. Просто забрали. Сказали — «особый случай».
— А ты говоришь, что не серьёзно.
— Я не говорю, — она вдруг резко выдохнула, голос дрогнул. — Я не знаю, что говорить, доктор. Мне страшно. Всё.
Он закрыл карту, сел на край стола, сжал виски ладонями. Воздух палаты стоял тяжёлый, вязкий, будто вся тревога и страх за ночь сгустились и остались между этими стенами.
— Я должен понять источник. Кто они были, с кем контактировали. Есть эти данные? — он говорил негромко, почти шёпотом, будто боялся, что даже карточки могут его выдать.
— Там, внизу карточек, — медсестра едва кивнула, снова жуя губу. — Вписано карандашом. Печатать запретили — говорят, бумагу экономить.
Он стал быстро листать записи. У каждого — одно и то же: часть №9214, подразделение — спецтранспорт. Назначение: «перевозка грузов. Северный склад».
— Северный склад… ты знаешь, где это? — спросил, сжимая край бумаги так, что пальцы побелели.
— Ну да. Это за вышкой, там старые ангары, — она опустила голос, — туда никого не пускают, даже мы только по пропускам. Говорят, там химия или техника. Никто не знает точно.
Он смотрел на карту так, будто мог выжечь в ней ответ.
— Доктор…
— Что?
— Если вы что-то заподозрите… вы не скажете, да?
— Кому?
— Ну… начальству. Или… особому отделу.
— С чего ты взяла?
— Просто. — Она подняла глаза, быстрый взгляд — и сразу вниз. — У вас такой вид… будто вы уже знаете больше, чем можно. А это… не всегда хорошо, понимаете?
— Да, знаю, — он поднялся, взял три карты, словно собирался унести с собой часть тревоги этой ночи. — Помоги мне. Но не болтай. Ни слова.
— Я не болтаю. — Её голос стал совсем тихим. — Я жива быть хочу. Только и всего.
— Тогда живи. И молчи.
Она кивнула — нервно, но решительно. И снова оглянулась: на дверь, на окна, на потолок, будто даже стены в этой палате слышали больше, чем полагалось.
Глава 9: Палата № 6
— Анна! — санитарка позвала через койки, голос дрожал. — Седьмой! У него из носа — опять! И всё на одеяло!
