Анна медленно села рядом и коснулась его плеча.
— Это было другое время, — сказала она.
— Нет. Не прикрывай. Это не время. Это он. Это мой дед. Он знал, что делает. Он говорил, что наука выше морали. Я думал, он шутит. А он не шутил. Он верил в это, — сказал Демьян.
— Это не значит, что ты такой же, — возразила Анна.
— Да? А если я пошёл по его следам? Если я сейчас тоже ищу оправдание, чтобы нарушить правила? Чтобы пойти наперекор? Где эта грань? — спросил он.
— В том, что ты хочешь остановить, а не создать. В том, что ты не скрываешься за формулировками, — ответила она.
Он молчал. Взял папку, закрыл её и поднёс ближе к лампе. Бумага дрожала в его руках.
— Это надо спрятать, — сказал он.
— Или сжечь, — предложила Анна.
— Нет. Это улика. Если это всплывёт, если вирус — результат старого проекта, а Михаил просто поднял его из пыли, тогда всё меняется, — сказал Демьян.
— Они убьют тебя, если узнают, что у тебя это есть, — предупредила Анна.
— А если не узнают, погибнут другие. Снова. Потому что кто-то решил, что можно экспериментировать, — ответил он.
Он поднялся, сложил документ и засунул в подкладку халата, рядом с биообразцом.
— Всё. Уходим, — сказал он.
— Ты в порядке? — спросила Анна.
— Нет, — ответил он.
— Идём, — сказала она.
Они вышли к двери. Сквозняк качнул лампу. Тень ящика скользнула по полу, словно живая.
На секунду Демьян оглянулся.
«Ты знал, что я сюда приду. Ты знал, что найду. И всё равно сделал. Почему, дед?» — подумал он.
Идти было тяжело, будто всё тело налилось свинцом.
Лаборатория была пуста. Лампа с зелёным абажуром отбрасывала тусклое пятно света на стол. Всё остальное тонуло в серых тенях: облупленные стены, старая раковина с облезлой эмалью, шкаф с журналами, радио на верхней полке, накрытое тряпкой. В углу стоял микроскоп — старый, тяжёлый, с расшатанной фокусной ручкой. Запах был смесью хлорки, спирта и влажной, просоленной временем бумаги.
Демьян сидел, чуть сгорбившись, пальцы держали пробирку. Свет проходил сквозь жидкость — она была мутноватой, с мелкой фракцией на дне. На крышке виднелись остатки клея от этикетки. Он наклонился ближе.
— Так, давай, — шептал он себе под нос, — структура, аминокислоты, будь хоть раз чем-то понятным.
Он вдел каплю на стекло, прижал крышкой и осторожно подвинул под линзу. Лампа мигнула.
— Не сейчас, — выдохнул он и ткнул в контакт. Свет вернулся, дрожащий.
Он покрутил фокус. Микроскоп скрипнул. Картинка дёрнулась — и в этот момент радио в углу зашипело. Глухо, будто кто-то хрипел в подушку. Затем щёлкнуло, затихло и снова щёлкнуло.
— Чёрт, — выругался Демьян.
Он встал, подошёл к радио и дёрнул шнур. Оно заглохло. Затем снова включилось — само. Скрежет. Помехи. И вдруг — слова. Обрывки, словно эхо.
— Сдвиг, фаза, двадцать второй протокол, — раздалось из радио.
— Контакт нестабилен, — продолжило оно.
— Михаил, слушай, ты не можешь так, — прозвучал голос.
Демьян застыл.
— Что? — он подошёл ближе. — Кто там?
Ответа не было. Только хрип, помехи и снова:
— Объект переместился, повторяю, контакт нестабилен, — сказало радио.
Он резко выключил приёмник. Рука дрожала.
Демьян вернулся к столу. Микроскоп снова мигнул. Стекло под линзой запотело, будто изнутри. Он открыл — всё сухо. Вставил новое стекло. То же самое. Линза моргнула, потемнела, вернулась.
— Что за, — он щёлкал по корпусу, — ты старый, но не настолько, чтобы глючить от воздуха!
Он снова посмотрел в окуляр. Поле зрения дёрнулось, а затем он увидел не структуру. Он увидел буквы. Буквы прямо в клетках. Словно текст, написанный в ткани:
/ACCESS GRANTED/ BIO LINES ENGAGED/ NODE-03: TRIGGERED
— Нет, нет, нет, — Демьян отшатнулся. — Этого не может быть. Это не интерфейс. Это линза. Это стекло. Это что, шизофрения?
Он схватил пробирку и посмотрел на неё против лампы. Ничего. Но радио снова треснуло.
— Ошибка координат, — раздалось.
— Линия нестабильна, — продолжило оно.
— Ларин, ты слышишь? Ларин, ты, — прозвучал голос.
Демьян выбежал в коридор. Там было темно. Палата дальше молчала. Где-то кашлял больной. Линолеум скрипел под ногами.
Он вернулся, закрыл дверь и прижался к ней спиной.
— Это не вирус, — выдохнул он. — Это сбой. Михаил, что ты сделал?
Он снова посмотрел в микроскоп. Там уже ничего не было. Только ткань. Мутная. Живая. Подвижная. Словно дышала.
— Я не должен здесь быть, — выдохнул он. — Я сам вирус. Мой приход — это сбой.
Он встал, закрыл пробирку, завернул в марлю и положил в ящик.
— Мы уже вмешались. Не просто в историю. В саму физику. Если приборы шестидесятых реагируют на это, время не выдержит, — сказал он.
Радио снова заговорило.
— Доступ к каналу закрыт, возврат невозможен, — прозвучало.
Он ударил по корпусу. Треск прекратился. Лампа мигнула. Микроскоп щёлкнул внутри.
— Хватит. Просто хватит, — Демьян сел на стул и уставился в стол. — Я не могу это остановить. Не один.
В окне дрожал слабый свет вышки. Или это дрожало стекло.
«Если время гниёт, кто в нём сгниёт первым?» — подумал он.
Он не знал. Только чувствовал: они уже не просто наблюдатели. Они триггер.
Глава 12: Сеть доносов
Сквозняк под потолком раскачивал провод с лампой, и она дрожала, отбрасывая пятна света на потрескавшуюся краску стен. Коридор казался длиннее, чем утром, словно вытянулся от напряжения, царившего в воздухе. Пахло хлоркой, мокрыми бинтами и едким дымом из курилки. Демьян шёл с листами в руках — записи после обхода, полные непонятных симптомов и температур, которые не укладывались в диагноз. Он шагал, не глядя по сторонам, пока не замедлил шаг. Впереди виднелось окно со шторами, из-за которых пробивался серый свет. У окна стояли двое — Геннадий и политрук.
Он хотел пройти мимо, сделать вид, что не заметил их. Но слова прозвучали слишком отчётливо.
— Этот доктор слишком умный, — сказал Геннадий шёпотом, торопливо. — Он всё время ходит, везде суёт нос. У него эти карантины, мутации. Он же сам сказал: «структура изменчивая». Ты представляешь? Такие долго не держатся. У нас их не держат.
Политрук молчал секунду, затем отозвался глухо, словно рассуждая вслух:
— Паникёры опасны. Особенно те, кто не молчит. Умный — это хорошо, но не в закрытом режиме. Здесь лишний вопрос уже считается вредом.
— Вот я и говорю. Он весь такой, с видом, будто из другого мира. А вчера у него глаза были, как у тех, кто, ну, ты понимаешь, — продолжал Геннадий.
— Как у тех, кто уже не здесь, — уточнил политрук.
— Точно. Не здесь. Он будто в другом месте. В голове, — подтвердил Геннадий.
Политрук вдохнул, и было слышно, как он словно принюхался к воздуху.
— Надо доложить. Спокойно. Через отдел. Не напрямую. Пусть разбираются. Если ничего нет, закроем тему. А если что-то есть, вытащим, — сказал он.
— Только без меня. Я просто сообщил, — быстро добавил Геннадий.
— Никто не скажет. Но ты правильно сделал, что подошёл, — ответил политрук.
Демьян не дышал. Он стоял в тени за углом, прислонившись к стене, чувствуя, как в горле застрял ком. «Геннадий», — подумал он.
Тот самый Геннадий, которому он на днях достал жаропонижающее, когда никто не выдавал. Которому шепнул о симптомах, чтобы тот не заразился. Который приносил ему кипяток в лабораторию. Который кивал с уважением и говорил: «Вы, доктор, человек не отсюда».
Он шагнул вперёд, но тут же отступил. Половицы скрипнули. Политрук повернул голову. Демьян застыл.
— Кто там? — голос политрука был спокойным, но с оттенком угрозы.
Демьян вышел на свет. Медленно. Без слов. Показал бумаги.
— Пациент из шестой палаты. Записи, — голос его был ровным, слегка хриплым. — Прохожу.
