– Если… если я доживу… спрячь тетрадь… в изоляторе, за вентиляцией… там есть ниша. Я… я хранил там дезинфицирующие средства. Туда никто не заглядывает.
– Хорошо, – кивнул Демьян, бросив взгляд в конец палаты. Кто-то храпнул, скрипнула пружина койки. – Сейчас это сделать нельзя. Сделаем днём. Или… если нас не схватят раньше.
– Док… – Алексей дёрнулся, его голос стал ещё слабее. – Если… если они найдут тетрадь… ты скажешь, что ничего не знал. Хорошо? Не бери это на себя. Пусть всё… ляжет на меня.
– Отстань, – тихо произнёс Демьян. – Не геройствуй. Я сам в это влез. Ещё до тебя. Я всё равно не выживу, если эти записи… – он указал на тетрадь, – всплывут.
Анна сидела молча. Затем, едва слышно, сказала:
– Надо переписать всё содержимое тетради. За одну ночь мы не успеем. Но если разбить записи на части, их можно будет разнести по разным местам.
– Я займусь этим, – решительно заявил Демьян, прижав тетрадь к груди. – Сейчас ты остаёшься с ним. Я на минуту отлучусь. Проверю дверь.
Он встал. Лампочка качнулась, отбросив тень на стену. Демьян пошёл к двери медленно, осторожно, спрятав тетрадь под халат.
Сзади раздался хриплый голос Алексея:
– Спасибо… доктор…
Демьян не обернулся. Он лишь сильнее сжал кулак.
«Теперь всё. Теперь я видел достаточно».
Дверь заскрипела, издав протяжный звук.
Лампочка под потолком едва мерцала. Сквозняк шевелил край занавески у окна, но воздух оставался тяжёлым, пропитанным запахом хлора. Алексей лежал с открытым ртом, его грудная клетка поднималась всё реже. Он хрипел, сипел, иногда судорожно хватал воздух, словно проваливался в пустоту внутри себя.
Демьян сидел рядом, сгорбившись, обеими руками сжимая запястье Алексея. Он чувствовал, как тело Алексея становится всё легче, словно жизнь уходила из него, клетка за клеткой.
Анна сидела на полу, прислонившись к тумбочке, закрыв рот рукой. Её плечи дрожали, слёзы катились по щекам, но она не вытирала их.
– Алексей… ты слышишь меня?
Алексей слегка дёрнул пальцами. Его веки приоткрылись, глаза были мутными, в уголках виднелась кровь. Рот шевельнулся.
– Не засыпай. Слышишь, чёрт тебя возьми… ты же сам сказал, что я должен всё разнести. А кто теперь объяснит, что куда? Ты? – Демьян наклонился ближе. – Эй. Эй. Смотри на меня.
Наступила пауза. Раздался хрип. Затем ещё один. Потом, почти не шевеля губами, Алексей прошептал:
– Они… сотрут.
– Кто? Волков? Михаил?
– Все, – его веки дрожали. – Им… нельзя… нельзя позволить…
– Я не позволю. Слышишь? Я не дам им этого сделать. Твои записи у меня. Я… я закопаю их под грядку, если потребуется. Они не исчезнут.
Алексей попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривой, похожей на судорогу.
– Пообещай мне.
– Я уже… Да. Я обещаю. Обещаю, Алексей, чёрт тебя дери.
– Протокол… внизу… в вентиляции…
– Я знаю. Ты говорил. Днём достанем. Или ночью. Я найду.
Алексей снова закашлялся. Из уголка его губ потекла кровь. Демьян вытер её рукавом. Анна поднялась, поднесла бинт к его рту, но Алексей слабо отвернулся.
– Уже… – еле слышно произнёс он. – Уже не надо…
Демьян прижался лбом к его руке.
– Прости, что не сразу понял. Прости, что не уберёг тебя. Прости, что ты здесь, а не я.
Алексей вдруг чуть сильнее сжал его ладонь. Напрягся. Шире открыл глаза. И тихо, глухо произнёс:
– Не дайте им… стереть… всё… что было… до.
– Что значит «до»?
– До… него… до… – он вдохнул. – До… заражения.
– До Михаила?
– До него… правда… была…
Он закашлялся. Его тело дёрнулось. Губы открылись. Глаза остались полураскрытыми, но в них уже не было жизни.
Анна закрыла рот рукой и отступила назад. Демьян продолжал сидеть, держа его руку. Он смотрел на Алексея. Затем медленно, почти машинально, наклонился и прикрыл ему глаза.
Он ещё минуту не двигался.
«Всё. Теперь я совсем один».
Затем он поднялся. Взял тетрадь. И, не оглядываясь, направился к двери.
Тело Алексея уже остыло, но рука Демьяна всё ещё лежала на его груди. Это было не прощание – он просто не мог оторваться. Пальцы сжимали тетрадь так, словно она была частью его кости. Он не сразу понял, что хрипит – не Алексею, не Анне, а просто… в воздух. Он шептал, рычал, дышал в себя.
– Всё… всё кончено. Он ушёл. А вы, подлецы, остались.
Анна шагнула ближе. Её руки дрожали. Она хотела коснуться его плеча, но не решилась.
– Демьян… – тихо позвала она.
– Не прикасайся ко мне.
– Но…
– Я сказал, не прикасайся.
Он резко поднялся, словно его подбросило. Койка скрипнула. Где-то зашевелился один из больных, простонал что-то невнятное.
– Ты знала? – спросил он, его голос был полон обвинения.
– Знала что?
– Ты знала, что Петров и Волков замешаны в этом… в этом кошмаре. Что Петров сдал нас. Что они знали, что я никого не заражал. Что всё это…
– Я… нет, я не знала. Я узнала только потом, когда…
– Когда?! Когда Алексей уже корчился в судорогах?! Когда кровь текла у него из глаз, а ты… ты просто держала миску и молчала?! Это твоё «потом»?
– Я не могла ничего сделать, ты не понимаешь…
– Ты всё могла! Просто тебе было страшно. Вот и всё. Страх – это единственное, что здесь осталось.
– У меня есть семья! Меня могли… ты знаешь, как они действуют! Если бы я пошла против них, меня бы… мою семью бы… – она всхлипнула. – Я же… я помогала тебе.
– Ты? Помогала? – он шагнул ближе, почти навис над ней. – Где ты была, когда меня тащили из лаборатории с поддельным протоколом? Где ты была, когда Алексей чуть не захлебнулся собственной кровью, а я один пытался на глаз приготовить раствор для регидратации, как в полевом госпитале?! Ты стояла и молчала.
– Я боялась!
– Все вы боитесь. Все! Только он один не боялся. Только он! И поэтому он мёртв.
Анна отшатнулась, прижав руку к груди. Её губы дрожали, глаза наполнились слезами. Демьян смотрел на неё, тяжело дыша.
– Ты не понимаешь… – прошептала она.
– А чего тут понимать? Вы, люди, – вы хуже любого вируса. Вирус хотя бы честен, понимаешь? Он есть – и он убивает. Он не лжёт, не притворяется другом. Не целует тебя в щёку, пока подменяет протокол. А вы… вы как плесень. Проникаете повсюду, заражаете всё вокруг.
– Это несправедливо… – едва слышно возразила она.
– А ему было справедливо, да? Он заслужил умереть здесь, как собака? Он, который нёс этот проклятый флажок проводника, который последним говорил мне «держись», пока ты прятала глаза?
Демьян резко развернулся, подошёл к столу, схватил грязную миску и отшвырнул её. Миска глухо ударилась о стену, что-то внутри звякнуло и треснуло. Анна вздрогнула.
– Знаешь, что хуже всего? – он посмотрел ей прямо в глаза. – Не система. Не эти бумажные уроды с печатями. Хуже – вы. Люди. Которые всё знают. Всё понимают. И продолжают жить так. Потому что «семья», потому что «страшно», потому что «надо жить».
– Я просто хотела, чтобы все выжили, – тихо сказала она.
– А кто выжил? Посмотри. Посмотри вокруг, Анна. Это не жизнь. Это лагерь. Мы здесь – мясо. И ты это приняла. И я… я тоже это принимал. До него.
– Что ты теперь собираешься делать?
Демьян не ответил сразу. Он лишь поднял тетрадь.
– Сначала я разберусь с этим. А потом… – он замолчал. – А потом, возможно, я научусь ненавидеть так же, как вы умеете притворяться.
Он повернулся к телу Алексея, посмотрел на его лицо, уже неподвижное.
– Он умер, потому что был лучше нас. Потому что верил. А я теперь не верю. Ни в кого. Ни во что.
Анна подошла ближе, но не коснулась его. Она просто стояла рядом, словно хотела что-то сказать, но не находила слов.
– Уходи, – глухо произнёс Демьян. – Уходи. Я не хочу тебя видеть.
– Демьян… – попыталась возразить она.
– Уходи, Анна. Пока не поздно. Пока я не стал таким же, как вы.
Он стоял у окна. Не то чтобы смотрел – стекло было мутным, покрытым конденсатом, местами заляпанным чем-то сухим, возможно, кровью. Штора была отодвинута наполовину, но света от этого не прибавилось. Больничный рассвет не был ни розовым, ни золотым – он был серым, таким же, как стены, как простыни, как воздух.
