Демьян прижал голову к стене. «С мозгами? Нет. Уже нет. Я больше не думаю — я режу», — мысленно ответил он.
— А если он не один? — продолжил стоящий.
— Что? — переспросил второй.
— Я говорю, если он не один. Если он заразный. Ну, ты понял. Этот вирус, что в больнице. Там опять десять человек положили. У Любы кровь из носа пошла, я сам видел. У Светки горло обожгло. Это не совпадение, — взволнованно объяснил первый.
— Это точно не он. Но, может, он знает, — задумчиво сказал сидящий.
— Чего знает? — уточнил стоящий.
— Как всё началось, — ответил второй.
— Пусть знает. Мне бы только, чтобы он был не здесь. Не рядом, — с тревогой произнёс первый.
Демьян двинулся вперёд, прижимаясь к шероховатой стене барака, стараясь не выделяться на фоне потрёпанной обшивки. Снег под его ботинками потрескивал с каждым шагом, крошась в ледяную крошку, но вскоре где-то за спиной с надрывом загудел дизельный генератор. Этот низкий, раздражающий гул перебил все остальные звуки — теперь даже его шаги терялись в общем фоне.
Он проскользнул в узкий зазор между бараком и мусорной траншеей, где стены скапливали холод и тень. Здесь, в этом закутке, он наконец позволил себе закашляться. Кашель был коротким, тяжёлым, глухим — он уткнулся лицом в сгиб локтя, чтобы не дать звуку разлететься. Откашлялся, почувствовал металлический привкус на языке, на мгновение зажмурился.
Присел на корточки, опёрся спиной о замёрзшие доски. Вынул из кармана скальпель — тонкий, холодный металл привычно лёг в ладонь. В свете далёкой, дрожащей вспышки — огонь всё ещё вырывался из-под крыши дальнего барака, отражаясь в мокром снегу — он внимательно рассмотрел лезвие. Оно казалось почти новым: только кончик чуть потемнел, металл отбрасывал синий, электрический отблеск, как у лампы в операционной. Демьян провёл пальцем по режущей кромке, оценивая остроту, прислушиваясь к звукам вокруг.
«Они говорят обо мне. Это уже начало. Паника распространится дальше. Один испугается. Второй проболтается. Третий ошибётся. Всё рушится, как стекло», — подумал он.
Где-то неподалёку раздался стук. Кто-то выбил дверь, и тут же послышался хриплый окрик:
— Назад! Всем назад, я сказал!
Раздались крики и топот. Голоса смешались в хаосе.
— Там, он в подвале был! Говорю тебе, я нашёл бинт с его кровью, он ещё мокрый! — прокричал кто-то.
— Ты где лазил, глупец? Тебе же сказали — не трогать, пока группа не осмотрит! — гневно ответил другой.
— Я хотел посмотреть, и что теперь? — оправдывался первый.
— А то, что ты теперь тоже под подозрением. Иди, выверни карманы, быстро! — приказал второй.
— Я не виноват, я просто искал… — жалобно произнёс первый.
Демьян вжался спиной в стену, ещё глубже, до скрипа лопаток — мёрзлая доска будто нарочно царапала плечо сквозь тонкую куртку, но он не сдвинулся ни на миллиметр. Дышал неглубоко, чтобы не выпустить ни облачка пара. Скальпель он аккуратно опустил обратно в карман — движение медленное, выверенное, почти привычное. Слева воздух пах гарью и металлом, справа слышался глухой треск снега.
«Они не знают, кого ищут. Думают — сгорел. Или сбежал в панике, как остальные. Но я уже здесь. Между ними, почти рядом», — мелькнуло у него в голове.
Мысли текли обрывками, как наугад рваные куски старой плёнки.
Он вытащил из‑под мышки потрёпанную тетрадь, осторожно развернул — страницы заскрипели, будто недовольные чужими пальцами. Почерк был мелкий, сухой, ровный — каждая буква прижата к линовке, никаких лишних завитков. На самой верхней строчке жирно было выведено: «Первые».
Он провёл ручкой по имени — Волков. Под ним — дата, время, место, все детали допросов, записанные аккуратно, почти по‑военному. Одна из строк, перечёркнутая размашисто, — «контакт через Михаила» — уже потеряла смысл, теперь это было просто чёрное пятно, затёртое спешкой.
Следом, один за другим, шли фамилии: Петров, Анна. Их он пометил словом «пациенты», подчёркнуто механически, без эмоций. В углу страницы, словно напоминание, выведено: «Операционный стол: улица. Анестезия: не требуется».
В этот момент где-то вдали, на границе мрака, раздался хриплый окрик — будто кто‑то звал, растягивая каждую букву.
— Кто здесь? Эй, стой! На месте!
Прозвучал выстрел. Послышался лай. Кто-то закричал:
— Не стреляй, он свой, свой же!
Снова выстрел. Крик стал глухим, без слов, словно воздух вырвался из лёгких. Демьян поднялся и прислушался. Сзади, в щели барака, снова появились те двое. Один уже дрожал от страха, другой закурил, держа сигарету трясущимися пальцами.
— Это конец… — прошептал первый.
— Надо уходить, — решительно сказал второй.
— Куда? — растерянно спросил первый.
— Хоть в морозильник. Только не здесь. Этот город мёртв. Теперь каждый за себя, — мрачно ответил второй.
Демьян скользнул в узкий переулок, прячась за заваленными досками и бочками, оставшимися от прошлых разгрузок. На миг его силуэт вырезался на фоне стены — резкая, ослепляющая вспышка из глубины архива вырвалась наружу, отбросила световые пятна по мокрому снегу и мгновенно поглотилась темнотой. Никто не повернул головы, никто не окликнул — за гулом тревоги, воя и обрывков криков здесь каждый был занят собой, никто не искал лишние глаза.
Теперь он двигался иначе, почти неощутимо, исчезая в каждом новом пятне тени. Он больше не был просто одним из беглецов, не был частью их слепой, панической массы. Он уже не принадлежал к толпе, не растворялся в чужих лицах. Его шаги были выверены, дыхание — ровным, движения — точными, будто он давно репетировал этот маршрут в своей голове.
Он стал кем‑то большим. Над ними — не в смысле власти, а в смысле ясности. Врач, который не ждёт вызова, а сам выбирает пациентов. Тетрадь плотно прижата к боку — там список, там диагнозы, там детали. В руке привычно замирает скальпель, холодящий ладонь, дающий спокойствие, как оберег.
Город лежал под ним, как тело на операционном столе: разрезанный, скрипящий морозом, наполненный чужими тайнами, упрямо стонущий в темноте. Всё вокруг — улицы, тени, лица, даже завывания сирен — казалось, ждали его движения. И каждый его шаг был точен, выверен и неотвратим.
Глава 19: Месть Волкову
Он вошёл в здание почти неслышно, прикрыв за собой заднюю дверь, которую Волков никогда не удосуживался запереть до конца. Петля тянула за собой глухой скрип, но он утонул в общем хаосе: за стеной трещали языки пламени, по коридору разносились короткие, нервные крики и тяжёлые шаги.
Кабинет оказался тесным, вытянутым, пропахшим старым табаком и бумагой. Лампа под зелёным абажуром мигала, словно подмигивала ему, её жёлтое пятно дрожало на стене, отбрасывая длинные тени на мебель и бумаги. На столе — две папки с раскрытыми делами, обломки карандашей, пепельница, в которой окурки спрессовались в плотную горку, медаль в потрёпанной коробке и тяжёлая кружка, где заварка давно остыла, оставив чёрный налёт на стенках. Рядом в беспорядке черновики — те самые листы, исписанные почерком Волкова, строки допросов, знакомые с первых слов.
Демьян вынул из-под куртки папку. Листы внутри ровные, плотные, пахнут свежей типографской краской. Печати подделаны безупречно — не отличить от настоящих, даже если долго всматриваться в микротекст. Имёна были настоящими: он выписывал их из памяти, сверяя с тем, что успел увидеть в архиве. Коды он воспроизвёл по памяти, формат документа повторял рассекреченные образцы, которые он изучал дома в 2025 году — та же верстка, та же последовательность строк.
Папку он аккуратно положил поверх разложенных документов Волкова. Движение получилось почти медицинским — как если бы он укладывал хирургический инструмент на металлический лоток: ни спешки, ни дрожи.
«Первый пациент готов», — мелькнула мысль, сухая, словно запись в журнале.
Шаги в коридоре резко усилились, отдаваясь металлическим гулом по стенам, ещё до того, как дверь кабинета рывком распахнулась внутрь.
