Я почувствовала, как заалели кончики ушей. То, что Дарч любого человека способен прочитать, как открытую книгу, я поняла давно, вот только мне не хотелось стать еще одной книгой на его полке. Прочитанной. Заброшенной. Не интересной.
– Я прилежно училась истории, в том числе истории магии, – раздраженно ответила я. – Если портрет мага висит в Галерее славы, значит, он знаменит, но, как я ни пытаюсь, не могу вспомнить этого имени. Почему?
Дарч молчал. То ли раздумывал, как ответить, то ли не знал – что отвечать.
– Портрет может быть размещен в Галерее в обход положенного регламента, по личному указанию императора, вы это знаете? – наконец, ответил он вопросом на вопрос.
Я отрицательно качнула головой – откуда мне было знать? – и поинтересовалась:
– Ваш отец оказал Его Величеству какую-то услугу? Если это государственная тайна – можете не отвечать.
– Видите ли, – к моему удивлению, старший дознаватель казался растерянным, – я и сам того не знаю. Но когда… – он запнулся, отвернулся и завершил странным, глухим голосом, – …когда отца не стало, его портрет появился в Галерее.
Впервые я слышала от него подобный тон, на который сердце отозвалось острой жалостью, будто на ужасную потерю. Не понимая, что делаю, я приподнялась на цыпочки и коснулась губами гладкой и прохладной щеки Дарча. И попыталась вытащить свою руку, чтобы тут же уйти.
– Эвелинн? – остановившись и не выпуская моей руки, старший дознаватель смотрел на меня так, будто я была виновна в преступлении. – Зачем вы это сделали?
– Я… сама не знаю, – выдохнула я. – Мне показалось…
И замолчала. Как я могла ему объяснить, что ясно ощутила в сказанном скорбь по ушедшему, к которой примешивалось еще что-то. Какое-то чувство, которое просто невозможно было связать со старшим дознавателем Особого отдела Департамента имперского сыска Демьеном Дарчем.
– Вам показалось, леди, – сказал Дарч, и я поняла, что он сдерживается, чтобы не произнести это слишком резко, даже жестко.
– Конечно, – поспешила согласиться я, – простите меня, Демьен!
Уже в следующее мгновение наши губы встретились, а его дыхание смешалось с моим. Если я и пыталась по привычке что-то анализировать, осознала только, что в стылой галерее внезапно стало так жарко, что захотелось выбежать на улицу, под снегопад конца света. А затем я просто потерялась в чувственных поцелуях и прикосновениях, в страсти, которую я могла бы ожидать от «светлого» Дарча, но никак не от Дарча, находящегося при исполнении.
Не знаю, сколько времени мы стояли, жадно целуясь, прижавшись друг к другу и не желая размыкать объятий, но шум, послышавшийся у входа в галерею, заставил нас отпрянуть, словно котов, облитых водой. На мгновение мы замерли, тяжело дыша и глядя друг на друга. И в зрачках Дарча я увидела то же безумие, которое он, наверняка, разглядел в моих. А затем он пробормотал нечто вроде: «Мне надо идти» и исчез так быстро, что я не успела ни отдышаться, ни сказать хоть что-нибудь. Впрочем, я была настолько ошеломлена произошедшим, что говорить ничего не собиралась, более того, была благодарна Дарчу за поспешное отступление.
Когда в галерею зашел кто-то из гостей, я уже выходила в дальнюю дверь, чтобы оказаться в противоположном крыле замка. Смятение не покидало, и нужно было срочно сделать что-то, чтобы прийти в себя. Кажется, я знала, что мне поможет, как помогало всегда. Этому научила моя дорогая Валери: «Делай, что должна, и будь что будет!» – так она говорила. В Рослинсберге скрывалось слишком много тайн! Одну из них я собиралась раскрыть прямо сейчас.
Позабыв о том, что не одета для улицы, о том, что по замку бродит «высокий правша и, скорее всего, мужчина», уже лишивший жизни двоих человек, я быстро шла, почти бежала по направлению к лестнице, ведущей на открытую галерею. Ту самую, где однажды увидела пятно угрожающей черноты, замершее на крыше башни.
Дрожа от волнения, я толкнула дверь в конце коридора, чтобы оказаться в ледяных объятиях северного ветра. Холодно мне не было, как не было страшно. Горячие поцелуи Дарча тлели на губах, плавя кровь, и мне хотелось как забыть о них, так и… никогда не забывать.
Я замерла, балансируя на ветру, прикрыв веки, пытаясь успокоить дыхание и изгнать из памяти сильные ладони старшего дознавателя, одновременно бережно и жадно изучающие мое тело. И когда, спустя некоторое время, мне это удалось, вспомнила, зачем я пришла и почему вновь испытываю тоскливое чувство, охватившее при прошлой встрече с неведомым. Тогда я не поняла, а сейчас знала, что и раньше сталкивалась с ним – унынием неприкаянных душ, тоской астральных бродяг. Просто до того момента я никогда не встречала… такой большой души.
Не открывая глаз, заговорила тихо, а порывы ветра срывали слова с губ, чтобы унести ввысь.
– Вы чувствуете себя запертыми в клетке мира, без которого не можете существовать… Я знаю, каково это – жить в клетке. Я жила в ней многие годы, но мои силы не так велики, и, не обладая возможностью разрушить свой мир-клетку, я разрушала себя, пока не встретила Валери, удержавшую меня на краю. Я хотела бы удержать на краю вас – и этот мир, ведь он так прекрасен! Я хотела бы повернуть время вспять, сделать так, чтобы прежний Норрофинд не возводили на ваших жизнях. Я искренне сожалею, что люди сотворили подобное с вашим народом. И хотела бы все исправить, но не знаю – как? Помогите мне, подскажите, прошу!
Ветер стих. Я ощутила тепло, даже жар на открытых участках кожи. Он то усиливался, то ослабевал, будто кто-то дышал на меня. И когда я открыла глаза, не в силах поверить в то, что сейчас увижу, взгляд уперся в огненные очи. Эти нечеловеческие глаза выпили меня, вынули душу, и рассмотрели ее со всех сторон. Резко закружилась голова, меня повело к опасному краю древней галереи, вздымающейся, будто драконий хребет.
Воздух за моей спиной уплотнился. Я застыла, ощущая бездну позади всем телом, но что-то не давало мне качнуться и рухнуть в раззявленную ею пасть. С трудом оторвав взгляд от огненных очей, я повернулась и разглядела полупрозрачное перепончатое крыло, отделяющее меня от пропасти. А затем услышала:
– Пока жив хоть один из нас, дитя, мир будет существовать. Но нас остается все меньше, наши дети умирают, не проснувшись, и нет на земле никого, кто знает, как их разбудить…
В наступившем молчании было место всему, и горечи, и страху, и… надежде. Я ощутила ее ясно, словно она была звездой, упавшей с небес в мое сердце и затеплившейся там, пока незаметно, безмолвно, едва.
– На земле нет! – воскликнула я. – Но я вас слышу и теперь знаю, что вы знаете! Расскажите мне!
Странный звук, похожий одновременно на рев и клекот встревожил снег, заставляя плыть по воздуху бесконечной завораживающей спиралью.
– Смешная! Что можешь сделать ты? – донеслось до меня сквозь рокот.
– Я знаю, как можно применить вашу силу без вреда для людей, – твердо сказала я. – И даже наоборот – на пользу и вам, и нам. Если, конечно, вы захотите сделать это для нас после всего, что пережили.
Миг – и тлеющие угли глаз опалили жаром, а рев разорвал снежную ленту в клочья:
– Люди достойны конца света!
Ярость внутри говорящего вспыхнула, как факел, очертила возвышающийся надо мной огромный силуэт: гибкую шею, плоскую голову с прихотливо изогнутыми рогами, вытянутую морду, мощные грудь и лапы, попиравшие камни галереи так, будто существо владело этим миром, а мир никогда не знал людей.
И я поняла, что сейчас умру. Нет, он не уберет крыло, удерживающее меня на краю, я не буду сожжена невидимым пламенем, как храм на окраине Крааля и другие строения по всему миру, уничтоженные его призрачными собратьями. Но его ярости станет так много, что под ее порывом теплящаяся во мне надежда погаснет, а вместе с ней – и моя жизнь.
– Насилие порождает только насилие, – прошептала я, закрывая глаза, чтобы не видеть собственную смерть. – Путь в никуда. Мне жаль…
Мелькнула мысль, что я не узнаю, о чем не договорил Демьен Дарч, рассказывая о гибели отца. Как вдруг я ощутила то же чувство, что и на кладбище у черного обелиска, и в сокровищнице библиотеки – объятия, полные любви, тепла и поддержки. И гордости. Гордости за меня!
