— Он сам подписывал приговоры, — сказал медик рядом. — Скольких сдал, не сосчитать. Теперь сам там.
— Папку его не нашли? — спросил Демьян.
— В пепле. Всё сгорело. Остались только корешки. Без номеров. Без даты, — ответил медик.
— Значит, теперь он чистый. Симметрично, — сказал Демьян.
Медик посмотрел на него, затем на Волкова и пожал плечами.
— Будет место в подвале — положим. Пока к остальным, — сказал он.
— Холодно там? — спросил Демьян.
— А ты как думаешь? — ответил медик.
Демьян отвернулся и пошёл дальше. В дыму за спиной снова выла сирена. Затем другая. Потом раздалась автоматная очередь в воздух. Паника.
Он не обернулся. Шёл, хромая. Под ногами хрустел пепел.
— Всё честно, Волков, — пробормотал он. — Ты показал мне ад. Теперь твой черёд.
Эпилог
Демьян стоял на крыше, держась за остов антенны, словно за трость. Металл был холодным и липким от инея. Его ладонь дрожала — от жара или усталости, уже было неясно. В другой руке он сжимал кусок зеркального стекла, треснутый крест-накрест. Отражение в нём дёргалось вместе с ветром и лихорадочным светом горящих домов внизу. Он посмотрел вниз. Там, за серыми коробками зданий, в глубине провала между ними, догорал архив.
— Всё, — хрипло произнёс он. — Готово. Сожрало. И его, и их. Всех.
Он не знал, слышит ли его кто-нибудь, кроме этого искривлённого отражения. Но его голос не замолкал.
— Я же не ради себя. Вы же первыми начали. Сначала с ней, потом с изолятором, потом с камерами. Потом… Это вы, — сказал он.
Ветер ударил ему в щеку. Он пошатнулся. Внизу что-то грохнуло — возможно, осела стена, возможно, провалилась крыша.
— А ты видел, да? Ты, в стекле, — он ткнул пальцем в отражение. — Ты же всё видел. Как он орал: «Ложь!» Ха… А я молчал. Даже не интересно было. Потому что заранее понятно: они начали жрать своих. Грызть. Сами. Я только досье дал. Подсветил. Я им даже не лгал. Они сами себя.
Он присел. Ноги отказывались держать. Он сел прямо на мокрую жесть, сжимая в кулаке стекло.
— Знаешь, что смешно? Я же вирус таскал. Прямо на себе. Правая вена ещё пульсирует. Там, в лаборатории, в их подвале, они думали, я не выберусь. Думали, отрежут. Уколют. Как мышь. А я… — сказал он.
Он коротко засмеялся, затем закашлялся и зажал рот ладонью. На пальцах появилась кровь — тёмная, густая.
— Я выбрался. И заразил. Весь этот город. Не вирусом даже — собой. Вот этой яростью, что во мне осталась, — продолжил он.
Он вытер пальцы об штанину и посмотрел вниз, на свои ботинки. Один порвался у носка, из второго торчала белая нитка. Мелочи, но теперь они казались важнее всего. Мир крошился по швам, а он сидел здесь, словно надзиратель за концом.
— Петров. Анна. Михаил. Даже тот… Как его… Дед на совещании. Все думали, я не встану. А я вырезал их. Один за другим. Без шума. Как вирус по клеткам. Без морали. Без возврата, — сказал он.
Он снова поднял стекло. Отражение улыбнулось. Или это был угол трещины. Или его лицо само так исказилось.
— Что ты ухмыляешься? Думаешь, всё, да? Конец? Думаешь, я победил? — спросил он.
В отражении был только он. Щёки впалые, глаза блестели, губы дрожали. Но улыбка всё ещё держалась.
— А может, и победил. Только что с того? — сказал он.
Он поднялся с усилием, будто преодолевая что-то тяжёлое, и сделал шаг к краю. Городок под ним напоминал поле после взрыва. Лампы мигали, где-то вдалеке выла сирена. Кто-то кричал. Кто-то стрелял. Всё это больше не имело значения.
— Мне-то что теперь? Возвращаться? Куда? Назад, в палаты? Снова мыть руки перед операцией? Ха. Там ведь тоже всё гнило. Просто чище пахло, — сказал он.
Он прищурился. Слабый свет рассвета пробивался сквозь дым и ледяной туман, ложась пятнами на руины.
— Хуже всего, что я не сожалею. Даже когда она умерла. Даже когда я понял, что сдал всё. Меня нет. Жалости нет. А вот ты, — он снова взглянул в зеркало, — ты, может, и жалеешь. Может, ты — тот старый я.
Он поднёс стекло ближе к лицу. Рука дрожала. Отражение было смутным, но чётким. И снова эта улыбка.
— Я тебе больше не верю, — прошептал он.
В тот же миг воздух будто вздрогнул. Где-то внизу вспыхнул свет. Раздался глухой хлопок. Затем ещё один. Потом наступила тишина. И…
Свет. Яркий, как сварка. Как солнце через линзу. Демьян не успел отшатнуться — всё стало белым. Абсолютно. Крыша, город, небо, стекло — всё исчезло. Остался только гул. Массивный, словно внутри черепа разворачивалась бетонная плита.
— Что это… — прошептал он, хватаясь за голову. — Что за…
Он не успел договорить. Из белого света раздался шаг.
— Ларин? — голос. Чужой. Или знакомый. Глухой, будто из подвала.
Демьян обернулся. Никого не было видно.
— Ты слышишь? — спросил голос.
— Кто? Кто это? — кричал Демьян, но звук терялся в белом шуме, словно в пустоте.
— Мы предупреждали, — сказал голос.
— Что вы… — Демьян сделал шаг назад. — Я ничего… Это вы…
— Ты стал тем, чего боялся. Ты думал, вирус — это болезнь? — спросил голос.
Демьян вцепился в голову.
— Замолчи! Замолчи! Я не… Я спасал людей! — крикнул он.
— Уже нет, — ответил голос.
Вспышка усилилась. Всё вокруг стало ярче, белее, чем возможно. Словно его смывали из реальности.
— Я… — Демьян прижал зеркало к груди. Оно стало горячим. Треснуло дальше. Ещё. И ещё.
— Я их конец, — прошептал он.
Раздался последний треск. И всё. Тишина.
Герман Маркевич
Княгиня из будущего
Часть 1. Падение в чужой мир. Глава 1. Последний день сентября
За окном, едва заметно, падал снег — беззвучный, вязкий, будто усталый, как мысли, которые не сразу дают себя поймать. Белые хлопья, точно маленькие комочки ваты, лениво кружились и цеплялись за прохладное стекло, не сопротивляясь, сливаясь с влажной поверхностью, а затем медленно таяли, оставляя после себя тонкие извилистые следы, будто нервные линии на чьей-то ладони.
В аудитории стояла полутьма: тусклый свет ламп под самым потолком не прогонял ни вечереющий холод, ни скованность, — только подчеркивал пятна тени на партах и стенах. Воздух был неподвижен, но от окна сквозило сыростью, холодным дыханием зимнего вечера, — дыханием таким же равнодушным, как лица студентов, что расселись, опершись локтями о древесину парт.
На подоконнике сиротливо стояла чашка из белого фарфора, со сколотым краем; кто-то, спеша, забыл её после короткой передышки. На дне проступала уже высохшая коричневая пленка от кофе, растрескавшаяся, словно засохшая земля — и пахло ею терпко и чуть горько, почти неуловимо, так что приходилось вдыхать чуть глубже, чтобы уловить остаток чужой усталости.
Преподавательница — женщина плотная, с бледным, строго сжатыми губами лицом, в сером вязаном жакете, который, казалось, стеснял ей движения, — вдруг щёлкнула пальцем по кнопке пульта. Проектор, с металлическим лязгом и едва слышным жужжанием, проснулся: на белом экране дрожащим прямоугольником вспыхнула картинка. Миниатюра из старинной летописи — князь, женщины, странные, выцветшие от времени подписи под неясными фигурами. Все взгляды на миг устремились к экрану, отражая в себе тусклый свет, как зеркала, не умеющие ничего сказать о том, что видят.
Маша зевнула, прикрыв рот ладонью — её глаза на секунду потускнели от скуки. Не выдержав, она локтем толкнула Леру, заставив ту вздрогнуть и поднять голову, будто вынырнув из глубокой, вязкой дремоты.
— Я не могу… если она сейчас опять скажет «в древнерусских источниках мы видим» — я уйду, клянусь.
Лера захихикала, приглушив смех ладонью.
— Ну потерпи, осталось двадцать минут. Потом кофе из автомата, и всё, живы.
— Кофе из автомата — это не кофе. Это какая-то пенная мерзость, — буркнула Маша.
Кира, сидевшая у окна, слушала их вполуха. Пальцами она медленно наматывала резинку от бинта на запястье, ловила пульс.
