— Фадеева, — вдруг позвала преподавательница, не отрываясь от экрана. — Скажите, что вы знаете о крещении Руси?
Кира вздрогнула, уставилась на доску.
— Э-э… ну… Владимир крестил, — тихо сказала она. — В девятьсот восемьдесят восьмом… вроде.
— Вроде? — преподавательница подняла глаза, хмурясь. — Вы же будущий медик, точность должна быть вашей привычкой.
— Девятьсот восемьдесят восьмой, — повторила Кира твёрже.
— Вот, — сухо кивнула преподавательница. — А теперь посмотрите на экран. Видите миниатюру? Тут изображён Владимир и его… — она щёлкнула пультом, — жёны. В некоторых источниках упоминается имя Кира.
Маша повернулась к Кире, подняв брови.
— Слышала? Твоя тёзка, — шепнула она. — Княгиня. Может, ты потомок?
— Очень смешно, — отмахнулась Кира, но улыбка всё-таки дрогнула.
Лера добавила.
— А ты, кстати, на неё похожа. Смотри, вот — у неё тоже челка такая.
— Да ну вас, — Кира наклонилась к тетради, делая вид, что пишет.
«Почему холодно стало, будто окно открыли шире?».
Преподавательница говорила дальше, монотонно, будто не слышала смех.
— Имя редкое. Возможно, греческого происхождения, от «кириос» — госпожа. Хотя в контексте летописи это спорно…
Маша снова толкнула Киру.
— Слушай, может, это знак, а? Типа судьба.
— Знак чего? Что я проспала поллекции?
— Нет, что ты… ну… из прошлого, что ли.
Лера прыснула.
— Из прошлого — это да. Она ещё вчера вместо сериалов смотрела про грибы.
— Про грибы — это полезно, — возразила Кира. — Белковые структуры, микориза, всё такое.
— Ага, — усмехнулась Маша. — Только потом не удивляйся, если проснёшься где-то в лесу.
Кира медленно подняла глаза, всматриваясь в окно, где за мутным стеклом продолжал идти снег — теперь плотнее, гуще, чем прежде. В белом движении за окном было что-то тревожащее: хлопья не падали вниз, как положено, а будто скользили вбок, плавно закручиваясь в спираль, словно небо решило нарушить привычный порядок. Снежные линии, поначалу прямые, вдруг становились ломаными, и этот нелепый, упорный танец завораживал, заставляя забыть о времени, о голосах в аудитории, о тусклом электрическом свете.
В комнате повисла тишина — не та, что бывает перед бурей, а какая-то вязкая, утомительная, когда никто не смеет лишний раз двинуться. Преподавательница, опершись на край кафедры, устало вздохнула, почти неслышно, так, что этот звук растворился в шелесте одежды и поскрипывании старых половиц. Она нащупала пальцами пульт, и не глядя на экран, нажала кнопку. Проектор мигнул — дрогнуло, исчезло последнее отражение миниатюры. В аудитории снова стало чуть темнее, будто кто-то тихо прикрыл дверь в другой, более светлый мир.
— Ладно. На сегодня хватит. Конспекты сдать завтра.
Студенты зашевелились, стулья заскрипели, по рядам пошёл гул голосов.
— Кира, пойдём кофе? — спросила Лера, застёгивая пальто.
— Щас… я досмотрю, — Кира всё ещё смотрела на экран, где тускло отпечаталась после отключения лампы размытая фигура.
Маша подошла ближе.
— Ты чего зависла?
— Ничего. Просто показалось будто она шевельнулась.
Маша фыркнула.
— Тебе надо меньше кофеина и ночных сериалов.
— Угу.
Кира потянулась за тетрадью. На полях, рядом с наброском гриба, был отпечаток пальца — белый от мела. Она стёрла его, на секунду задержав дыхание.
— Пойдём уже, — сказала Лера, — автомат же остывает.
— Иду, — Кира встала, натянула шарф.
В коридоре пахло кофе и мокрой одеждой. Автомат шипел, выдавая очередной стакан, и казалось, будто внутри у него кипит целый маленький котёл.
— Завтра по анатомии, да? — спросила Маша.
— Угу. Череп.
— Класс. Опять будем трогать эти пластиковые головы.
Кира усмехнулась.
— Они хоть не спорят и не задают вопросов.
— А то, — Маша хлопнула её по плечу. — Ну пошли уже, княгиня Кира. Пока твой Владимир не пришёл.
Кира закатила глаза.
— Смешно.
Они, шаркая ногами, вышли в коридор, где пахло мокрым плащом и ещё чем-то слабо металлическим, будто разлитой водой из батарей. Холод от окна, как живой, тянулся следом, змеился по щиколоткам, пробирался под рукава — не отпускал, будто пытался удержать, оставить хоть что-то от себя.
Кира задержалась у двери, невольно обернулась. За стеклом в аудитории было темно, но экран всё ещё светился — тускло, млечно, как зимний рассвет, когда ночь не хочет сдавать своих прав. На этом молчаливом прямоугольнике вдруг стали проступать очертания — сначала тень, потом что-то похожее на лицо. Женское, неправильное, размытое, как отражение в разбитой луже, без подробностей, с провалами вместо глаз. На миг показалось, что оно смотрит прямо на неё, молча, требовательно, и эта нелепая иллюзия скользнула по коже мурашками.
Кира быстро моргнула, отгоняя наваждение — и в тот же момент свет на экране дрогнул, сжался до тонкой полоски и погас, оставив в коридоре только шаги и тревожную, неуютную тишину.
— Кира, ну ты идёшь? — позвал кто-то издалека.
— Иду, — сказала она.
Коридор жил своей бурной, неуёмной жизнью: по нему проносились голоса, шум шагов, хлопанье дверей — всё сливалось в нестройный, но удивительно плотный гул, похожий на сердитое жужжание улья. Где-то у окна группа студентов, перегнувшись через подоконник, громко смеялась, забыв про осторожность и тишину — их смех, резкий, звонкий, летел по всему этажу, разбиваясь о стены. Кто-то, наскоро натянув шарф, шагал к выходу, придерживая зубами бутерброд и сжимая в другой руке рюкзак. Двери бесцеремонно хлопали: то с силой, то с лязгом, будто разозлившись друг на друга.
Воздух здесь был тяжёлым, густым, почти осязаемым: запах терпкого растворимого кофе перемешивался с едким ароматом дешёвого парфюма и резкой ноткой дезодоранта, которым кто-то старательно пытался заглушить свой страх или усталость. Снаружи, сквозь щели приоткрытых окон, пробирался холодный ветер — он цеплялся за край занавесок, трепал их, как детские пальцы рвут старую газету, и оставлял после себя быстро исчезающую прохладу.
Кира шла вдоль стены, крепко держа в ладони металлическую кружку — рука уже зябла, от металла тянуло неприятной сыростью, как будто держишь кусок замёрзшего льда. Она остановилась перед автоматом, что ютился в самом углу, откуда было видно только половину коридора. Автомат старый, обшарпанный, шипел и фыркал себе под нос, как рассерженный котёл на даче у бабушки. Время от времени внутри что-то клацало, вздыхало, и казалось, что он вот-вот взорвётся или начнёт ругаться на прохожих — настолько усталый, раздражённый у него был вид.
— Кира! — позвала Маша, протискиваясь сквозь толпу. — Смотри, смотри, я нашла гифку!
Она сунула телефон прямо под нос. На экране кот, падающий с дивана, крутился в бесконечном цикле.
— Видишь? Он падает уже десятый раз. И всё время одинаково!
Кира хмыкнула.
— У тебя странные источники радости.
— А у тебя что, нормальные? — Маша прищурилась. — Ты же с утра про грибы рассуждала.
— Это полезно, — отозвалась Кира, вставляя кружку под автомат. — А коты бесполезны.
— Зато милые, — вмешалась Лера, подходя сзади и подталкивая Машу. — Дай мне тоже глянуть.
Маша показала. Лера прыснула.
— Господи, он прям лицом в пол…
— Угу, — Маша довольно кивнула. — Вот именно за это я его и уважаю. Настоящий герой.
— Герой неудач, — заметила Кира. Автомат громко зашипел, выдавая пар. — Как ты после зачёта.
— Эй, — Маша фальшиво обиделась. — Между прочим, я единственная, кто сдал на «четвёрку».
— Потому что подсмотрела у меня, — заметила Лера, потянув за рукав.
— Неправда! Я просто… вдохновилась.
Кира рассмеялась. Кофе потёк в кружку, густой, пахнущий жжёным сахаром. Она поднесла к губам, осторожно обожглась.
— Чёрт, горячий.
— Потому что надо ждать, — заметила Маша, приподнимая бровь. — Как с жизнью — сначала горячо, потом уже пить можно.
— Философ, — усмехнулась Кира.
