Элара? Костяной Алхимик? Но она же в клетке у мэра, под замком и магическими печатями.
Неужели… Подполье?
— Невозможно, — пробормотал он вслух. — Это всего лишь банда уличного сброда. Откуда у них такие ресурсы? Такая координация?
Но чем больше он думал, тем яснее становилось. Все эти удары, нанесённые одновременно, слухи, подброшенные улики, паника среди его людей — это была была целая операция. Спланированная, расчётливая и безжалостная.
Его челюсть сжалась до боли.
— Они переиграли меня.
В дверь постучали — тихо, неуверенно.
— Кого это еще принесло? — процедил Исаак, не поднимая головы.
Дверь скрипнула. В кабинет вошёл его последний верный помощник — молодой орк в потёртом костюме клерка. Его лицо было бледным, глаза бегали, словно он ожидал, что его сейчас ударят.
— Господин… — он запнулся. — Я… принёс…
Он протянул дрожащими руками тяжёлый свиток, скреплённый красным сургучом. На печати был выдавлен герб медведя — личная печать мэра Готорна.
Исаак взял свиток, не сводя взгляда с помощника. Тот поспешно отступил к двери, будто боялся оказаться слишком близко.
Развернув пергамент, Исаак начал читать. Его губы беззвучно шевелились, повторяя каждое слово:
'Достопочтенному Исааку Гольдштейну.
Мэр Готорн имеет честь пригласить вас на экстренное заседание городского совета для обсуждения мер по восстановлению порядка.
Ваше присутствие обязательно.
Неявка будет расценена как прямое соучастие в организации беспорядков и государственная измена'.
Исаак медленно опустил свиток на стол. Его пальцы сжались, сминая края пергамента.
— Ловушка, — прошептал он. — Трибунал. Меня решили сделать козлом отпущения… — тянул он, словно сам постепенно осознавая. — Твою мать! Твою мать! ЗАЧЕМ! Зачем я только связался с этими проклятыми аристократишками! — он резко поднялся из-за стола и его голос захрипел от ярости. — Но пути назад нет, я принимаю ваше «приглашение», дорогой мэр.
Глава 15
Три слуги суетились вокруг Исаака Гольдштейна, помогая ему облачиться в парадный костюм. Массивный орк стоял перед зеркалом в полный рост, позволяя им застёгивать пуговицы расшитого жилета и поправлять воротник белоснежной рубашки.
Он следил за тем, как слуги разглаживают складки на рукавах, как один из них осторожно поправляет тяжёлую золотую цепь с печатью Банкирского дома на его груди.
— Голубой галстук или чёрный, господин? — робко спросил один из слуг, протягивая оба варианта.
— Чёрный, — ответил Гольдштейн спокойно, почти безразлично. — Сегодня не день для цветов.
Слуга закивал и принялся повязывать галстук умелыми пальцами.
«Всё под контролем», — подумал Гольдштейн, глядя на своё отражение. — «Готорн хочет устроить мне допрос? Пусть попробует. У меня есть рычаги. Есть союзники. Я не какой-то безродный авантюрист, которого можно просто выкинуть на улицу».
Он почти поверил в это.
Дверь кабинета распахнулась без стука.
Гольдштейн резко обернулся, его рука инстинктивно дёрнулась к поясу, где обычно висел меч, но сейчас там не было ничего — только дорогая ткань парадного костюма.
В проёме стоял мужчина. Высокий, стройный, одетый в безупречный тёмно-синий сюртук с серебряными пуговицами. Его седые волосы были аккуратно зачёсаны назад, а на лице застыла маска холодного, почти ледяного презрения.
Юрген, еще один его старый знакомый — партнёр по бизнесу.
— Юрген? — Гольдштейн нахмурился. — Что ты здесь делаешь? Разве ты не должен быть…
Юрген молча шагнул вперёд. В руках он держал свёрнутый пергамент, перевязанный алой лентой и скреплённый массивной восковой печатью — печатью Совета директоров Банкирского дома.
Гольдштейн замер. Слуги, почувствовав напряжение, поспешно отступили к стенам, склонив головы.
Юрген протянул пергамент. Он не произнёс ни слова — только смотрел на Гольдштейна.
Гольдштейн взял пергамент. Текст был написан безупречным каллиграфическим почерком, но за ним скрывался приговор.
«Решением экстренного заседания Совета директоров Банкирского дома, Исаак Гольдштейн отстраняется от всех руководящих должностей с немедленным вступлением в силу. Все активы, принадлежащие господину Гольдштейну, переходят под управление Совета. Название компании изменяется на 'Объединённый торговый банк».
Господин Гольдштейн обязуется покинуть территорию банка в течение двадцати четырёх часов.
С уважением,
Совет директоров'.
Гольдштейн медленно поднял взгляд. Его челюсть сжалась так сильно, что клыки заскрипели.
— Что это ещё значит? — в его тихом звучала неприкрытая угроза.
Юрген не ответил. Он просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Гольдштейна так, словно тот был надоевшей проблемой, которую наконец-то решили.
— Юрген, — Гольдштейн сделал шаг вперёд, сминая пергамент в кулаке. — Отвечай мне! Что это значит?
— Это значит, — наконец, почти скучающим тоном произнёс Юрген, — что ты больше не нужен.
Паркет под ногой Гольдштейна треснул. Слуги, прижимавшиеся к стенам, вздрогнули.
— Не нужен⁈ — голос орка сорвался на рычание. — Я создал этот банк! Я!
— А ещё ты создал проблемы, — холодно парировал Юрген. — Ты превратил наш когда-то успешный бизнес в мишень для мэра, для «Подполья», для всего проклятого города! Твои методы, твои махинации, твои амбиции… Ты стал токсичным активом, Исаак.
Гольдштейн сжал кулаки. Он тяжело и прерывисто дышал, а в горле нарастал низкий, утробный рык.
— Токсичным? — он сделал ещё шаг вперёд. — Я поднял этот банк с нуля! Я вытаскивал нас из кризисов годами! Я сделал нас теми, кем мы стали!
— И ты же разрушил всё это, — Юрген не отступил ни на шаг. Его рука легла на эфес меча, висевшего на поясе. — Совет принял решение единогласно. Ты уходишь прямо сейчас.
Что-то щёлкнуло в голове Гольдштейна.
Ярость, которую он сдерживал последние дни, последние часы, вырвалась наружу, как река, прорвавшая плотину.
Он издал рык — низкий, первобытный, звериный — и с размаху ударил ногой по полу.
Паркет из красного дерева, отполированный до зеркального блеска, взорвался фонтаном щепок. Доски треснули, провалились внутрь, образовав воронку. Мраморная плитка под паркетом раскололась.
Слуги с криками бросились к дверям, спотыкаясь друг о друга. Один из них упал, но тут же вскочил и скрылся за дверью.
Юрген вздрогнул. Его маска презрения на мгновение дала трещину — на лбу проступила капля пота.
Гольдштейн медленно выпрямился. Его дыхание было тяжёлым, руки так и дрожали от ярости. А затем он повернулся к стене.
На ней, среди дорогих гобеленов и картин, висел топор. Массивный, старый, с зазубренным лезвием и рукоятью, покрытой трещинами. Топор его отца, оружие, которым тот рубил врагов на полях сражений, пока не продал свою честь за золото эльфийских лордов.
Гольдштейн снял топор со стены. Тяжесть его была знакомой, почти утешительной.
Он медленно повернулся к Юргену.
— Токсичный актив, — повторил он тихо, почти шёпотом. — Значит, я токсичный актив.
Юрген выхватил меч, сталь со звоном вышла из ножен.
— Исаак, не делай глупостей…
Последнее, что увидели слуги, захлопывая за собой дверь, — это то, как Гольдштейн взмахнул топором.
Звон стали. Грохот опрокинутой мебели. Короткий, прервавшийся крик.
А потом — тишина.
Дверь кабинета медленно распахнулась.
Гольдштейн вышел на порог. Его парадный пиджак был забрызган тёмными пятнами. В руке он всё ещё держал топор отца — лезвие блестело влагой. Он остановился, не спеша вытирая клинок о рубашку, сорванную с тела Юргена, которое безжизненно лежало за его спиной среди обломков мебели.
Слуги, столпившиеся в коридоре, замерли, прижимаясь к стенам. Их лица были белыми как мел.
Гольдштейн посмотрел на них. Его взгляд был пустым, отрешённым.
