— Рина! — похоже, меня уже не раз окликали, но я не слышала сквозь дрожь и клацанье зубов. — Ринка, да что с тобой? — Лей тряхнул меня за плечи.
Рай и Райн еще не успели рассказать остальным о моем «приключении», и маг непонимающе смотрел на меня. Тонкая полоска магии поползла от него, окутывая меня легким свечением. Я отвлеклась и с любопытством рассматривала ленту силы, что вилась возле. Сейчас я видела ее слабо, похоже, в резерве Лея почти не осталось силы, подаренной мной, а чужую магию не видела. По-другому я не могла объяснить этот феномен.
— У-у-успокоительная? — кивнула я на окутывающее меня заклинание.
Он утвердительно кивнул, а я вновь застучала зубами. Со стороны за нами наблюдал граф, но впервые я не видела в его глазах недовольства…
***Сокрытые пещеры***
— Братья! — глава клана взлетел на возвышение и кристалл вспыхнул, играя гранями неразделенной силы. — Братья! — он повел крылом и гомонящие, не верящие в происходящее лица обратились к нему. — Сегодня ожил один из тревожных кристаллов…
— Так это не вымысел…
— Неужели…
Голоса раздавались отовсюду, не верящие, изумленные, полные страха и надежды, рикошетили от каменных стен, взлетали к потолку и возвращались оттуда волнами шороха и вздохов.
Верховный специально молчал, давая успокоиться, свыкнуться с мыслью, пережить первую волну изумления, страха, может, у кого-то негодования. Кристалл горного хрусталя, когда-то огромной глыбой вывернутый из недр горы и поставленный здесь, в центре зала совета, тускло играл гранями, отражая свет факелов и закатных лучей, чьи всепроникающие нити вились под сводом пещеры, что высилась в самом гребне горы. Верховный уселся на жестких гранях кристалла и оценивающе разглядывал толпу, ожидая, когда первая волна изумления схлынет, когда перестанут трепетать мягкие, кожистые крылья, а сотни лап — переминаться с одной на другую, когда смолкнут встревоженные голоса, когда все глаза с вертикальными зрачками устремят свой взгляд на него. И только когда первый всплеск миновал, он приподнялся с места и зорко оглядел подданных.
Главой клана здесь становились не по деяниям предков, не за редкую силу, мощь или красоту. Глава клана — это щит, магический щит от неблагодарного и жестокого племени, которое захватило их земли, уничтожило иные формы разума, заставило замкнуться в родных горах, став не отшельниками, а скорее узниками в собственном доме. А как им жить в своем доме, они решали сообща, вот на таких собраниях, где каждый взрослый мог высказаться, поделиться сомнениями, предложить решение. После травли человеческими магами их осталось слишком мало, чтобы распыляться по горам и пещерам, слишком мало, чтобы выжить. Но крылатые цеплялись за жизнь зубами, когтями и крыльями, вырывали свободу и жизнь у захватчиков, но еще больше у собственной земли, что даровала им в наследство лишь камни горных гряд, которые с трудом кормили семейство скальных кошек, что с появлением людей больше не могли даже высунуть носа из привычных, но бесплодных пещер.
***В пути***
Верный мой клинок из толедской стали —
Как холодный луч от слепой луны…
— Рин, давно хотел тебя спросить, — Лей вытянулся рядом и, облокотившись на локоть, с любопытством смотрел на меня, — ты говорила мне про оружие вашего мира — пули, а поешь о клинке и вообще, твои песни до странного разнообразны.
— И что? — не поняла вопроса я. — Эта песня поется от лица человека, жившего лет за четыреста раньше меня. Тогда мужчины носили шпаги.
— Но как ты можешь знать, что они пели? — смотрел на меня маг.
— Лей, — так же не поняла вопроса я, — песню, как и книгу, можно записать. У вас что, нет нот?
— Нет чего? — маг уже поднялся и смотрел на меня, широко открыв глаза.
— Ноты, — пояснила я, — это знаки, которыми записывается каждый звук и тогда любой сможет спеть и сыграть любую записанную песню.
— Но ведь это не его песня? — включился в разговор Шарун.
— Ну и что? — на этот раз удивилась я. — Хорошая песня расходится между людьми и ее поют все, кто хочет.
— Как это «все, кто хочет»? Ведь это песня менестреля…
— Стоп! — начала догадываться я. — У вас что, поют только менестрели и только свои песни?
— Ну да, — подтвердил Шарун. — Если он сложит хорошую, правдивую песню, то никогда не умрет с голоду.
— У нас все по-другому, — пожала плечами я. — Эта песня о человеке, который жил очень давно, был известен своей кровожадностью и при этом являлся кардиналом, — видя недоумение на лицах, я пояснила, — высокопоставленным жрецом нашего Бога.
— И жрец сомневался в существовании Бога? — непонимание просто зашкаливало.
— Ну, это же просто песня! — пыталась пояснить я. — Художественная обработка, — откуда автору, которая живет в мое время, знать, о чем думал он. Это просто ее мысли, вложенные в уста героя…
— То есть песня не отражает сути вещей, — наконец-то дошло до мага.
— Песни, так же как и книги, у нас создаются, чтобы развлекать людей. Тысячи авторов придумывают новые миры, создают в своей голове разные ситуации и записывают это. Каждый день выходят новые книги: какие-то интересны, какие-то нет, какие-то правдивы, а какие-то вообще не укладываются в человеческие рамки, словом, насколько хватает фантазии.
— Невероятно, — ошалело смотрели на меня уже и другие мужчины. — Книги, чтобы развлекаться?
— Скажите, — вдруг ударило в голову мне, — а вы все умеете читать? — как оказалось, это был ключевой вопрос. Райн потупился, Шарун, наоборот, гордо выпятил грудь, Гарош пожал плечами с независимым видом, как будто говоря «не очень-то и хотелось», а я тихо офигевала. — Значит, не все, — констатировала я. — А у нас все поголовно, от древних стариков до маленьких детей, умеют читать. Каждый ребенок в шесть или семь лет идет в школу и учится там как минимум девять лет.
— Что, и ты училась? — с восторгом в глазах спросил Шарун.
— И я, — улыбнулась в ответ воину. — Одиннадцать лет школы и четыре в университете. Когда я попала к вам, мне осталось только защитить последнюю выпускную работу и получить диплом.
— Ты же кашасера, — недоуменно переглядывались они.
— У нас учатся все, кто хочет, да и работают у нас тоже все, — откликнулась я, сверкнув глазами.
— Как работают? — глаза моих собеседников округлились.
— Воспитывают детей, учат в школах, работают счетоводами (утрировала я специальность экономистов и бухгалтеров), в банках — да много еще где.
Воспоминания о родном мире всколыхнули память о доме, о маме, которые я старалась задвинуть глубоко в недра памяти. «Я подумаю об этом завтра», — вспомнилась фраза из знаменитого романа, стараясь отрешиться от дум, от которых хотелось выть. Я отошла от костра, что поддерживала для нас на ветру Огонек, и застыла, глядя невидящими глазами в кромешную зеленую ночь. Яркие звезды ободряюще подмигивали мне с небосклона, а мне… Мне хотелось плакать и петь, рвать горло, чтобы боль и горечь не порвали душу. Но горло перехватило спазмом бессилия, и я вновь просто смотрела на звезды. Теплые руки легли на плечи, укутывая плащом и меня прорвало — слезы закапали из глаз совершенно неожиданно даже для меня самой.
— Спасибо, — выдавила из себя, стараясь не показать своей слабости, тогда как он, наоборот, слегка обнял и поднял голову вверх.
— Смотри, — указал он на самую яркую звезду, — это Глаз Предка, он самый яркий на небе. Чуть в сторону, смотри, пять звезд и вон туда отстоит хвост — это созвездие Белого волка. Видишь, насколько звезды светлее, говорят, что он привел наш народ с севера, привел и вернулся вновь в небесные чертоги. А еще, говорят, он раньше всегда смотрел на Луну, а сейчас просто в небо…
Я стояла в объятиях самого красивого мужчины, что когда-либо видела, и ощущала лишь легкую грусть. Слезы утихли, возле него было тепло и спокойно. Жаль, что он не мой…
— А Луна? — встряхнулась я и задала уже давно интересовавший вопрос. — Луна для вас кто? Расскажи…
Волк задумался.
