— Знаю, — кивнул Дамир. — Я для того и приехал. Повеселиться…
— Похвально.
Я поплелась за мужчиной обратно на площадь, хотя предпочла бы остаться с Дамиром. Но хозяин велел — слуга исполняет.
— Зови меня Захар Саввыч, — мягко дотронулся до моего плеча бородатый. — А ты, стало быть, Степан. А по батюшке?
— Степан Кириллович, — ответила я, вертя головой. — Только зовите просто Степой, непривычный я к фанабериям.
— Ладно, — кивнул Захар. — Чтобы ты понимал, Степа, что тут происходит, начнем со степняков.
Мы подошли к телегам, в которых золотились горы отборного зерна: чистого, крупного, с приятным запахом солнца. На мой взгляд, тут придраться было не к чему. Я б такое и для Галлии взяла, хоть совсем в пшенице не разбиралась. К нам тут же подскочил невысокий светло-коричневый человечек с раскосыми глазами и черной короткой бородой: далеко не красавец. После Аяза и Рухии он показался мне похожим на обезьянку.
— Ай, дорогой! — громко сказал он. — Не стесняйся, смотри! Зерно лучшее, отборное, высший сорт! Нигде такого не найдешь! Пусть мне хан голову оторвет, если обманываю тебя!
Я не удержалась. Тщательно вытерев ладони белоснежным платком, запустила руки в золотистую массу, пропустила сквозь пальцы, залезла по самый локоть: чтобы посмотреть, не насыпано ли снизу зерно похуже. Степняк щелкнул языком и подал мне ведро: дескать — так сподручнее будет.
— Хорошее зерно, — с хитрым прищуром сказал он. — Хоть всё перевороши.
Я ему верила.
— Почем? — коротко спросил Захар Саввыч.
— За пуд четыре серебрушки, за всю телегу два златых.
— Не жирно ли? — нахмурился бородатый. — Всегда за сотню пудов шесть златых брали, а у тебя сколько выходит?
— А ты сам посчитай, любезный, — не смутился степняк. — В телеге двадцать пять пудов…
— Э, ты мне голову не морочь! — взревел дядька Захар, вдруг превращаясь из столичного аристократа в деревенского кнеса. — Откуда двадцать пять пудов? Больше двадцати никогда не было!
— Мы торгуем честно, в отличие от ваших, — с достоинством ответил узкоглазый. — Не веришь — взвесь. Двадцать пять пудов, головой ручаюсь. Вот и выходит, что за четыре телеги — восемь златых. Всё верно.
— А у других шесть! А то и пять с половиной!
— Ну так иди у других покупай, — не остался в долгу степняк. — А на мой товар уж купец найдется!
— А и пойду! — плюнул на землю столичный чиновник. — Ишь, понаехали тут, рожи кривые.
Мне сделалось нестерпимо стыдно за поведение Захара Саввича. Разве можно так с людьми разговаривать? Это же совершенно гадко! Но степняк только усмехнулся, почесав бороду.
Я смущенно улыбнулась узкоглазому мужчине.
— Скажите, а вы Аяза Кимака знаете? — робко спросила я.
— А тебе зачем? — вдруг подобрался мужчина, сверкнув глазами.
— Родственник он мне. Супруга его Виктория — моя кузина.
Степняк внимательно оглядел меня — и лицо, и волосы, и фигуру, и кивнул, соглашаясь.
— И мать ее знаешь?
— Тетю Милославу? — удивилась я. — Разумеется.
— Племянник мне Аяз, — по-доброму улыбнулся мужчина. — Его отец — мой старший брат. Значит, и ты — родня моя. Как звать-то тебя, родственник?
— Сте… Степан я.
— Семь за сто пудов, Степан, — кивнул торговец. — По-родственному. Милославу увидишь — привет ей. Прошлым летом очень они нам помогли с супругом. Пускай еще приезжают.
Я кивнула, завертела головой — дядька Захар уже крутился у другой телеги, отчаянно ругаясь со светловолосым высоким парнем. Побежала к нему.
— Вот, Стёпа, глянь, — недовольно сказал он мне. — Зерно они продают, жулики!
Я глянула: со степным и не сравнить. Мельче, грязнее, с соломой какой-то.
— А сколько просят?
— Пять за сотню, — вздохнул Захар Саввыч. — Против восьми — существенная разница. А по сути в мельню — одна ерунда. Мука-то одинаковая будет.
— Только это вы еще перебирать будете, — заметила я.
В зерне я не разбиралась совершенно, но тут даже мне ясно было, что у степняков товар лучше.
— Перебирать, — грустно согласился чиновник. — И тонкой муки с десяти мешков будет не четыре, а три с половиной. И всё равно пять златых — это вам не восемь.
— Так я уже на семь со степняком сговорился, — отвела я глаза. — Ну, так получилось.
Глава 20. Пшеница и политика
Ситуация с зерном была удручающая. Если старые кнесы еще пытались торговать честно, зачастую себе в убыток, то те, кто помоложе, или перекупщики жульничали нещадно. Часто сверху насыпали хорошее зерно, а дальше — гораздо хуже. У одного среди двадцати мешков зерна снизу лежали два с соломой. Торговец клялся и божился, что это не злой умысел, а случайность.
— Я тебе, жулику, «случайно» ярлык на будущий год потеряю, — пообещал ему Захар Саввыч. — Будешь потом перекупщикам сдавать свои урожаи.
— Руки коротки, — огрызнулся торговец. — Ты мне, козел бородатый, ничего сделать не сможешь. А попробуешь — я других подговорю тебе зерно не сдавать.
— А вы, дяденька, чьих будете? — полюбопытствовала я.
— Кнеса Стогова мы, — прищурился торговец. — А тебе зачем?
— Так и запишем, — кивнула я. — Люди кнеса Стогова угрожали столичному закупщику. Дамир Всеславович велел всё-всё записывать.
Торговец икнул испуганно, а Захар Саввыч демонически расхохотался, хлопнув меня по плечу. Оставив перепуганного торговца в гордом одиночестве (слышавшие нашу милую беседу покупатели тоже поспешили отойти от неблагонадежного продавца), мы отправились дальше.
— Вот такой расклад, Стёпа, — вздохнул чиновник, когда мы закончили «ревизию». — Ты бы где зерно купил?
— У степняков, — не раздумывая ответила я. — У них и в телеге больше, и чище, и вообще… надежнее.
— То-то и оно, Степан Кириллыч, — кивнул дядька Захар. — Они вот говорят, что им хан яйца оторвет, если жульничать будут, так ведь верим мы. И вправду оторвет.
— А торговец вроде про голову говорил, — смущенно заметила я.
— Голову вряд ли, — ухмыльнулся чиновник. — Без головы работать сложно. А без яиц ничего, можно. Даже лучше получится у некоторых. Второй год степняки на бирже. Пока их не любят, но поверь моим сединам: еще пара лет, и они подомнут весь рынок зерна под себя. Знаешь, как это называется, мой мальчик?
— Конкуренция? — предположила я. — Репутация? Качество?
— Задница это называется, Стёпа. Самая настоящая задница.
— А что кнесам мешает повышать качество пшеницы? — удивилась я. — Раз уж пошла такая пьянка, пусть тоже зерно перебирают, селекционируют. У них же маги есть, а у степняков нет.
— Мозги им мешают! — зло ответил Захар Саввыч. — И гордыня. Не понимают они. Один лис государев соображает что-то. Оттого и нет его в этом году.
— Лис? — удивленно переспросила я.
— Градский, — махнул рукой чиновник. — Он, сволочь такая, ухитрился с Таманом замириться. И то сказать, таки породнились они. Внучка Мстислава за старшего сына Тамана замуж вышла.
Я заморгала. Ай да Аяз! Ай да Виктория! А Дамир, щучий сын, хоть бы обмолвился! Эх, правильно отец говорил: информация дороже денег.
— И что нынче хитроумный Мстислав придумал? — осторожно спросила я.
— А он же водник силы великой, — досадливо вздохнул Захар Саввыч. — Мельниц настроил, муку мелет. И степнякам помощь — у них же мельниц нет, и сам не в накладе. И пшеницу не сеет вот уже третий год. Гречиху принялся выращивать, да рожь, да овес. Степняки овес покупают хорошо, а растет он у них плохо отчего-то. Картофелем да капустой занялся. А самое главное — магов нанял, лесопилку построил и древесиной стал торговать. И всё в степь, в степь. Куда им столько дерева?
Слышать про успехи кнеса Градского было приятно. Он ведь и мне родственник. Седьмая вода на киселе — отец моей двоюродной тетки, а всё же ближе него и внучки его у меня в Славии никого не было.
Внутри биржи было на редкость тихо, в первом зале уши людей буквально приклеились к дверям. Остальные старались не дышать. Только степняки, заняв стратегическое место у окна, скучающе наблюдали за смешными славцами. Видимо, они переживали только за сохранность своего организма, а документы у них были в полном порядке. Захар Саввыч подошел к ним и кивнул старшему.
