— Мне как всегда две комнаты, Латифа, — наконец, прекратил лобызать свою полюбовницу кнес Ольхов. — Мои любимые свободны? Много вообще народу?
— Ты же знаешь, Дар… Дамир Всеславович, у нас всегда постояльцы есть, — пожала круглыми плечами женщина. — Но твои покои я сдаю, только когда уж совсем горячая пора. Ты никак мальчика нового себе нашел? Хорошенький какой!
Я почувствовала, что у меня начали пылать щеки и уши. Последняя женщина, заявившая, что я хорошенький, неоднократно пыталась зажать меня в коридоре и потрогать ниже пояса. Бедные мужчины, оказывается, им тоже может быть нелегко!
— Степа не мальчик, Степа секретарь, — строго сказал кнес Ольхов. — Между прочим, куда расторопнее Талли. Не смотри, что он еще юн, у него большое будущее.
Женщина смерила меня заинтересованно-хищным взглядом, от которого я поежилась. Вот, значит, какие Дамиру нравятся: сильные, уверенные в себе, зрелые. Куда до них бедной скромнице Стефе?
Нас усадили за дальний столик у окна, отгороженный от основного зала кадкой с большим разлапистым цветком, тут же принесли и жаркое, и хлеб, и мясо с каким-то мудреным соусом, и хрустальные бокалы, в которые красивый молодой человек в красном фартуке налил рубинового вина. Я пить не стала, попросив воды: последний раз меня так с вина развезло, что я наговорила чужому мужчине много лишнего. Зато к еде претензий не было, всё было просто великолепно. Периодически к нам подплывала Латифа, интересуясь, не нужно ли нам чего-либо. Я не сомневалась, что Дамиру нужно: уж очень ласково он на нее поглядывал. Меня это бесило, но виду я не подавала.
А вообще, что за несправедливость: я, значит, должна блюсти невинность в ожидании, когда его высочество изволит нагуляться и решит связать себя узами брака, а он направо и налево… как мартовский кот шляется. Меня в монастырь, а он путешествует? Решительно я схватила бокал, надеясь запить свое негодование.
— Степа, если ты напьешься, я не буду снова сидеть у твоей постели, — наклонившись, вполголоса сказал Дамир.
— Не сомневаюсь в этом, — ехидно ответила я. — Вас будут ждать в другой постели.
Серые глаза мужчины вдруг потемнели, зрачки расширились.
— Ты же меня не ждешь, — еле слышно прошептал он. — Только позови.
— А что, вам срочно надо написать пару писем невесте или ее отцу? — не удержалась я. — Соскучились по лорду Браенгу?
— Упаси богиня! — отпрянул от меня Дамир. — Только невесты мне и не хватало!
Во внезапной тишине это получилось очень громко. Люди начали оборачиваться на нас. Латифа нахмурилась, сверля своего «сердечного друга» взглядом, не обещавшим ничего хорошего.
— Так, я мыться и спать, — поднялся кнес, тяжело поглядев на меня. — Тут отличная мыльня. Не желаешь присоединиться?
— В спальне или мыльне? — приподняла брови я. — Благодарю за любезное приглашение, но нет. Я еще по окрестностям прогуляюсь, пока светло.
— Редакция газеты за театром, — ухмыльнулся Дамир. — Но она уже закрыта. Полицейский участок вниз по Крестовой улице. Женская тюрьма — красное здание в конце Большой Торговищной. Борделя в Рыбацке нет. Богадельня, кстати, имеется, но я не помню, где она.
— Благодарствую, Дамир Всеславович, — издевательски поклонилась я. — Непременно пробегусь по злачным местам.
Даже каблуками прищелкнула.
Женская тюрьма — это очень-очень интересно. Но в первую очередь мне нужна цирюльня. Волосы отрасли, стали виться — и так-то лицо у меня тонкое, а с волосами я вообще за парня даже в полутьме не сойду.
Сначала я спустилась к реке: напротив гостиницы набережная была чистая, с липовой аллеей, дорожками и белыми лавочками. Рыбацких лодок здесь не было. Внезапно вспомнила название реки: Волок. То ли оттого, что летом здесь довольно мелко, и суда да плоты с лесопилок люди волокли на канатах, то ли волов здесь пасут — не знаю. Из учебников помню только, что здесь, по Волоку, хлеб в столицу везут. И рыба тут отменная ловится, что к государеву столу поставляется: осетр, калуга и белорыбица. С липовой аллеи прекрасно виднелась колокольня собора; словно для меня вдруг раздался и густой колокольный звон. Я насчитала восемь ударов. Какая мне цирюльня? Закрыто всё давно.
И всё же я пошла вдоль реки, надеясь дойти до самого собора и там уже повернуть на торговую площадь. По липовой аллее прогуливались дамы в легких летних платьях и с кружевными зонтиками, которые в это время суток были совершенно излишни, но смотрелись очень изящно. На несколько минут я даже присела на лавочку, понимая, что хочу так же: надеть легкую юбку, блузку с кисеёй, соломенную шляпку и непременно туфельки на каблуках и прогуляться с красивым мужчиной вдоль чугунной ограды, которая окружает этот чудесный парк. Здесь даже есть фонтан, вокруг которого носятся детишки в белых кружевных платьишках и кудрявые собачонки, стриженные под львов. Я хочу быть женщиной.
Но выбора у меня нет, и, поправляя мужскую шляпу, в которой вечером я, безусловно, выгляжу глупо, я со вздохом отправляюсь дальше к торговым рядам. Мужскую цирюльню с броской надписью «Стрижем и бреем» я углядела во время поездки в гостиницу. Как ни странно, она еще работала, и меня довольно быстро подстригли по последней моде. Предлагали заодно и зубы вылечить, но я еще не совсем обнищала, чтобы лечить зубы у цирюльников, когда есть маги. И вообще, с улыбкой у меня всё в порядке.
Центр города я обошла за час и в «Урлу» вернулась, когда уже смеркалось. Комнату мне предоставили небольшую, но уютную: кровать, стол, шкаф. А больше мне ничего и не нужно. Из окна виден парк и кусочек реки. А за стеной раздаются весьма недвусмысленные охи, стоны и поскрипывания кровати. Конечно, я понятия не имею, Дамир ли там, но сердце подсказывает: он. И вроде бы он мне ничего не должен, хранить верность жене, которая еще и не жена вовсе, бессмысленно, да и сама я ему отказала, вот только от этого совсем не легче. Я вгляделась в зеркало, висевшее на стене: оттуда на меня смотрело вполне мальчишечье лицо, обрамленное короткими волосами: длинный нос, чуть раскосые глаза, густые брови, которых давно уже не касались щипчики, пятнами загорелые скулы… только губы, наверное, похожи на женские формой. Но сейчас они обветренные, шелушащиеся и совсем не красивые. Я могла бы быть куда привлекательнее: чуточку подвести глаза, придать форму бровям, позаботится о коже. Вот только это было мне сейчас недоступно, как платья, и перчатки, и тонкие чулки, и шелковое белье.
Во что ты ввязалась, Стефа? И для чего вдруг тебе захотелось носить чулки и белье? Не влюбилась ли ты в собственного мужа, который сейчас за стенкой предается похоти и разврату с хозяйкой гостиницы? Я упала на кровать, уткнулась в подушку и горько расплакалась.
Глава 19. Хлебная биржа
— Итак, что мы ищем в этом городишке? — с любопытством спросила я хозяина, пытаясь не отставать.
Труднее всего мне давалась походка. Привыкшая в детстве к постоянным «широко шагаешь — штаны порвешь», «девочка должна двигаться медленно и плавно», «ты принцесса, а не гренадер на параде», я совершенно не умела быстро ходить. Чтобы успеть за стремительным Дамиром, я то и дело срывалась на рысь.
— Почему ты думаешь, что мы здесь что-то ищем? — рассеянно спросил мужчина, останавливаясь так резко, что я едва не врезалась в его спину. — Может, мы отдохнуть приехали?
— Вы вчера отдохнули, — не удержалась я от шпильки. — Можно двигаться дальше?
— Ревнуешь?
— Кто, я? Богиня с вами, господин Ольхов! Скорее восхищаюсь вашей выносливостью!
Да, номер по соседству оказался его. И возня там затихла далеко за полночь. Я, разумеется, не выспалась да еще полночи проплакала, поэтому выглядела отвратительно помятой и сонной. Дамир же был бодр и доволен собой, едва ли не приплясывал. У-у-у, ловелас проклятый! Раньше меня совсем не задевало, что он расточал улыбки всем женщинам от младенцев в розовых чепчиках до древних старух, а сейчас я скрипела зубами, видя, как мой нареченный муж заигрывает с продавщицей готового платья. В небольшую лавку мы заглянули по дороге… по дороге куда-то.
