И Перепёла радостно хлопнул себя кулаком по щеке, будто, тавро ставил.
…Вот после того и стал он окольничьим у севастократора. Новым советчиком.
Хорошим.
«А я, получается, плохой» — вздохнул Хун Бяо.
Ему вот не пришло в голову предложить везти в Москву не золото, а сразу никанские товары. А Устинка удумал. И товары за Камнем те дюже нужные, и выгоду Перепёла изыскал. Даже тут изыскал.
«Берём плиту чая, государь, — жарко наговаривал Петру людолов. — Даже в Чосоне за три ефимка, не более. Ежели в золоте — то где-то полтора золотника. А на Москве сколь фунтовая плита стоит? До восьми рублей! От и можно в отписке в приказ Чернорусский указать, что прислано с Амуру-реки чаю никанского на пять золотников!».
«К подлогу меня склоняешь, пёс⁈» — вспылил царевич.
«Да где ж подлог, государь-севастократор? Где ж подлог⁈ — возопил Перепёла, ибо Пётр Алексеич уже успел того и за вихры ухватить. — Чай-то всамделишный. И цена на него торговая, честная. Значит, всё правда и есть. Поял ты с амурских речек полтора золотника, а привезёшь на Москву пять! Стараниями твоими та цена утроится. И, коли это дело мы со старанием провернём, то наши прошлые три пуда золота можно в десять пудов оборотить! Согласись, государь, подарить царю Фёдору Алексеичу десять пудов золота, хоть, и в товарах — это дорогого стоит».
И вот уже разжалась царственная рука. Выпустила вихры.
Хороший советчик, Перепёла. Не чета другим…
…Но сегодня людолов в гостях у севастократора выглядел не особо радостным. Да и Пётр Алексеич смотрел на того невесело.
— А, лекарь! — протянул тот и поманил никанца. — Подь поближе, тебе тоже не помешает послушать. Повтори-ка, Устин!
— Да, что повторять… Амур торг вести не желает. Хлебом с гречей да гаоляном кое-как ещ перебиваемся. А полотно не дают! И Дуланчонок, и Шуйца из Болончана в голос твердят, что и бязь, и саржу даурам распродали, а остатнее на ярмарке сбыли. Темноводный железо зажимает. Топоры, косы, ножи и прочее скованное ещё готовы продавать, а крицы — ни-ни. Примерно такоже и с прочими товарами. Пушной торг ещё впереди, но чую — и там Преображенск заобидят!
Да, не задался у Перепёлы 91-й год. И золота у народа выжал поменьше (не так, конечно, как предрекал Ивашка, но заметно поменьше), и теперь черноруссы ничего на то злато продавать не хотят. А Преображенск сильно зависел от торга. Полями округа уже обросла, но мало этого было. Совсем мало!
— Говорю тебе, государь, это Дёмка воду мутит! Дёмка и иже с ним! Закусило его ещё в том годе — от он и пакостит!
— И что же делать? — хмурился Пётр.
— А Большака менять надо! На хорошего Большака, правильного! Который верно будет руку твою держать! Чтоб исчезла свара меж двумя властями, чтобы шли они друг с дружкою, яко единая власть!
— И где ж мне такого Большака найти?
— Меня в Большаки проведи, государь!
Глава 15
Вот тут Пётр Алексеич впервые повернулся к Олёше. Будто, за помощью. Но тот помочь не смог. Все силы потратил на то, чтобы не рассмеяться в лицо севастократору. Царевич разочарованно отвернулся.
— Тебя, значит?
Людолов оживлённо заболтал головой: вверх-вниз.
— Истинно говорю, Пётр Алексеич, лучше того и быть не может. Ужо тогда всё злато в Темноводье в твоей власти станет. И не токма оно. Я всю Русь Черную принудю тебе служить. Истово! Москву ясаком и дарами завалим! Обласкает тебя царь!
— Но ты же… — царевич не решался закончить мысль свою, но брезгливость в его словах проступила весьма явственно.
Надо сказать, что юный Романов вообще местный уклад выборов правителя находил блажью и дуростью. В его словах часто слышал Хун Бяо такое мнение, что природа власти заложена в человеке изначально. Либо она есть, либо нет её. Всё от Бога дано. И уж никакие сиволапые неспособны увидеть эту суть в достойном. Они будут радеть за свои шкурные интересы, поставят на престол того, кто пожрать от пуза пообещает.
«Тако всякая мерзость ко власти и пройдёт» — говаривал он.
И сейчас он смотрел на раскрасневшегося байстрюка Устинку… и рот его непроизвольно кривился.
— Ты же ни в атаманах, ни в князьях не ходил, — попытался вывернуться царевич.
— Большаком может стать любой чернорусс! — возмутился Перепёла. — Рази Дёмка ходил в атаманах? Даже Болончаном верховодит Сенька Шуйца, а допрежь того — Княгиня.
— Но ведь он… — Пётр Алексеич снова не договорил. Но на этот раз Перепёла ясно понял недосказанное: «…сын Дурнова». Краска тут же проступила на его шее и лице, Устинка резко дернулся назад, ровно, кто перед ним факелом махнул. Хун Бяо ясно видел в глазах людолова проступившую боль. Он-то! Он, Перепёла, как раз неведомо, чей сын! Безрод, байстрюк. То ли выдававший себя за сына Ивашки Иванова, то ли и впрямь его сын, но не признанный. Хоть так, хоть этак — безотцовщина. Сам себе путь в этом мире прогрызающий.
И ведь неплохо прогрыз! Вон уже — советчик севастократора. Причем, лучший советник, не чета бесполезному никанцу.
«Да, Устинка явно ценит в себе это, — понял Олёша. — А сейчас он читает в глазах своего господина, что всё это пустое. Что важно одно лишь: чей ты сын».
Царевич, кажется, и сам приметил неладное.
— А как, по-твоему, смогу я сделать тебя Большаком? Просто указ издать? Так, ясно, что не примут такого местные. Только сильнее озлобятся.
— Не указ, — Перепёла старательно притворялся, что вовлечён в беседу, но выходило у него не особо. — Подбить надобно князей, атаманов, что голос имеют. Ты ведь Романов! Севастократор! Облечён высшей властией! Потребно подход к каждому искать. Кому-то и тёплого слова от тебя будет в избытке. Кому-то пригрозить можно. С кем-то сторгуемся. Главное: ежели увидят они, что ты за моей спиной стоишь незримо — то и призадумаются, кого им выгоднее над собой поставить.
Юный севастократор слушал советника и, похоже, всё больше уверялся в своей неприязни к выборности власти.
— То мы подумаем. Дело, всё одно, небыстрое. А задачи у нас скорые имаются. Где потребных товаров достать, чтобы зиму пережить?
— У тебя есть золото, государь. Надо самим торговлю вести, — подал голос Олёша.
— В Пасти Дракона Ивашка сидит, — буркнул Устинка. — Этот не пустит. А судов и подавно не даст. Да и плохая пора уже для морских походов.
— До Чосона можно и сушей добраться, — не останавливался Олёша. — Правда, дороги туда нет. Но совсем близко Великая Цин.
— Богдойцы? — изумился Пётр. — Разве это не главные враги Черной Руси?
— Ныне войны нет, государь. Много лет уж нет. Почему бы не учинить торговлю? Рубежи Великой Цин близко, речной путь — удобен. Ну, или есть ещё Северная Юань. Монгольское ханство подальше, но тоже доступно. И вражды меж Русью и ханом Бурни нет. В своё время Сашко Дурной помог тому стать ханом.
Этой истории Пётр ещё не знал. Вернее, не запомнил; Олёша точно ему о том как-то сказывал. Но, видимо, юному царевичу тогда было не до того. А вот ныне — до того.
— Сказывай про Бурни! — повелел севастократор. — И особливо то, как ему помогли…
Рассказ затянулся, у Петра Аексеича была тьма вопросов, а по итогу…
— Отправишься в Степь, Олексий Лександрович. Найдёшь их старшин или самого Бурни-хана и обговоришь торговые вопросы меж нами.
И глупый даос Хун Бяо отправился в негостеприимные монгольские степи с мешочком золотого песка в качестве то ли дара, то ли задатка (мешочка, который жёг ему руки и мешал спать в тех разбойных степях). Месяц у него ушёл на то, чтобы найти в иссохшем травянистом море людей державного склада; чтобы убедить тех людей, что он важный посланник ещё более важного человека; уговорить их помочь ему добраться до ханской ставки…
Степь уже сменила окрас с серо-жёлтого на белый, когда он, наконец, добился своей цели; когда до встречи с ним снизошел сначала какой-то хунтайджи, затем гун — чуть более ближний к свету ханского внимания… И после этого, уже почти достигнув цели, Олёша вдруг бросил всё, потратил остатки песка на найм косматых верблюдов (которые только и могут пройти зимнюю степь) — и устремился назад, на Сунгари.
