…– Вернулся? Уже? — Пётр с легкой настороженностью смотрел на изможденное лицо своего советчика.
«Плохого советчика».
— Виделся ли ты с ханом Бурни? Договорился ли о торговле?
— Нет, севастократор. Не успел.
«Посланник я тоже не особо хороший».
— Так, почему ты вернулся? Тебя ограбили в дороге?
— Слава Господу, обошлось. Я был близок к цели, государь. Но в шатрах тамошних вельмож услышал одну новость. И мне показалось, что ты хотел бы о ней услышать. И пораньше.
Пётр встал и заложил руки за спину.
— Ну?
— Хан Бурни вознамерился сам вести переговоры с Русью Черной. Он даже послал своих вестников вперёд и велел им передать, что будет ждать черноруссов у Темноводного.
И Олёша вцепился своим взглядом в глаза царевича. Он молился всем возможным богам, чтобы увидеть в них покой и уверенность. Это значило бы, что с Амура ему тоже передали ту весть. А,стало быть, всё хорошо…
— За спиной моей сговариваются!!! — с искажённым лицом заорал Пётр.
Махнул рукой над столом, сметая кубки. И ясно давая понять: ничего не хорошо. Не сказали черноруссы севастократору о переговорах. Демид не сказал.
«Что же я наделал? — ужаснулся Олёша. — Зачем ему сказал… Но Пётр и так всё узнал бы. Не сейчас, так после. Разве меньше он осерчает? А переговоры уже завершатся. Мало ли, о чём там сговорятся?».
Больше всего на свете сейчас лекарю хотелось перечитать те листочки Дурнова, что отдал он Демиду. Да, он помнил их дословно, но вдруг прикосновение к Сашко даст понимание? Что он, никанец Хун Бяо всё-таки наделал? Спас Россию от Смуты? Или просто перевёз её из Москвы на Черную реку?
— А ты молодец, Олексий! — царевич уже слегка умерил страсти и смотрел твердо и решительно. — Правильно, что бросил всё. Это важнее. Когда хан отправится в Темноводный?
— Не ведаю, Пётр Алексеич, — развёл руками Олёша. — Вызнал то я от людей не самого ближнего круга. И поспешил сюда. Известно, что хан вовсю собирался в путь. Может, уже и выехал…
Пётр принялся яростно измерять палаты своими длиннющими ходулями. Голову наклонил, о чём-то старательно думы думал. Застыл.
— Едем! Сегодня же! — тут же сам метнулся в тяжёлой двери, приоткрыл и рявкнул окольничему. — Николка! Быстро послать за Перепёлой! Пусть в дорогу сбирается.
Ехали долго. Ехали тяжко. Большим крюком — по льдам Сунгари и Амура. Зато дорога почти ровная, лошадки особо не уставали. Поезд из двух крытых коптанов и девяти телег добрался до Темноводного к исходу января. Добрались до великого ледяного поля на слиянии Зеи и Черной реки — и даже заворачивать к Темноводному не стали.
И так всё было видно.
Бурни-хан раскинул огромный стан прямо на южном берегу Амура. Лошадей вокруг — чуть ли не тыща! Видать, и людей — не одна сотня. С перепугу можно даже подумать, что войско пришло осаждать город Темноводный.
Преображенцы заголосили взволнованно, застучали по крыше коптана. Пётр Алексеевич высунул голову из духоты возка, глянул на столпотворение и, ни мигу не сомневаясь, рявкнул:
— Туда правь! — и влез обратно.
Внутри сидели молчаливые советчики. На людолова было тошно смотреть, но Олёша подозревал, что и сам выглядит не лучше. Сам же, выходит, всё заварил. Несколько недель пути по мёрзлому Темноводью ни на золотник не убавили ярую силу царевича. И эта ярая сила влекла их сейчас в самое кубло… Чего? Заговора? А ведь вокруг севастократора всего два плутонга преображенцев.
Чахарцы Бурни-хана тоже издаля заприметили незваных гостей. Свист, вопли, улюлюканье — и вот уже с полсотни всадников принялись нещадно настёгивать своих маленьких, но крепких лошадёнок. Луки ловко вылетали из саадаков, копья со свистом рассекали встречный ветер. В короткий срок монголы взяли поезд в полукольцо и начали угрожающе подступать к преображенцам, тоже повыхватывавшим пищали да востры сабельки.
Тут уже наружу полез Олёша. На совсем слабом монгольском он кричал, что они посланники, что в коптане сидит истинный правитель Руси Чёрной.
— Брат Белого Царя! Брат Белого Царя! — надрывался он, уже не в силах выдать что-то более внятное.
По крайней мере, их не тронули. Дерзкие чахарцы велели всем разоружиться и, хотя бы, сложить оружие в телеги. А севастократора с обоими советчиками, так уж и быть, согласились пропустить к ханской юрте.
О! Та была огромна. Наверняка больше дюжины верблюдов везли войлок для этой юрты. Коренастые, увешанные промёрзлым железом доспехов стражи сначала наотрез отказались пускать царевича внутрь.
— Там сейчас и так не протолкнуться! — хмыкали они.
Но Пётр ярился не на шутку, и Олёша уломал-таки старшего чахарца пройти внутрь и спросить… Ждали долго, зато монгол, вернувшись, сразу откинул полог и бросил:
— Входите!
Внутри юрты оказалось тепло, смурно и крепко воняло потом: людским и конским. Проморгавшись, Олёша и впрямь увидел, что здесь битком. На кошмах сидели все известные ему черноруссы: Ивашка Иванов, Якунька Дуланчонок, западный князь Есиней, оба хана Кундулар и Номхан, Индига, атаман темноводский Бурнос, Сенька Шуйца и, конечно, Большак Демид с братом Муртыги-Маркелом. Были и незнакомые: какой-то тщедушный чернец, пара русских мужиков с бородами по пояс. И еще…
— Туда идите! — тихо велел стражник, указывая на проход в центре, промеж сидящими черноруссами.
Пётр сразу шагнул вперед, не забывая по пути испепелять взглядом сговорщиков. Советчики поспешили следом.
Хана Олёша разглядел сразу. Его кошма была постелена на крутом возвышении, так что Бурни выделялся. Но и не только этим. Такой же смуглый (очень смуглый даже для монгола), он всё-таки сильно изменился со времён давнего похода на Пекин. Роскошные одежды, изобилующие мехами, не могли скрыть почти необъятное брюхо богдыхана Северной Юани. Однако плечи всё равно нависали над расплывшимся животом. Велик и могуч был хан Бурни — это становилось видно с первого взгляда.
Сзади и по бокам хана окружали стражи, ближники, помощники, слуги. Олёша лениво оглядел незнакомые круглые монгольские лица… но на одном вдруг застыл. Толстые губы, которыми хозяин так любил фыркать по лошадиному. Круглые глаза, которые хозяин любил закатывать напоказ. Лишь вислые усы покрыла неотвратимая седина.
— Здравствуй, Удбала, — одними губами прошептал Хун Бяо и невольно улыбнулся.
Он был рад, что ушлый чахарский проводник не пропал, не сгинул в суровой Степи. А даже преуспел. Кажется, он тут за толмача выступает. Кому же, как не ему, столько лет прожившему в Руси Черной.
— Кто таков? — Бурни-хан говорил тяжело, слова его, словно, камни падали на ковры юрты. Причём, он не у самого Петра Алексеича интересовался, а смотрел на сидящих посторонь черноруссов. Царевич зарделся в гневе.
— Это Пётр Алексеич, севас… — начал было Демид, но осёкся, поняв, что произносит бессмысленные слова. — Это младший брат самого Белого Царя всей России, Бурни-хан. Белый царь прислал его сюда, присматривать за Русью Черной.
— Одного прислал? — снисходительно спросил хан. — Знаю-знаю. Рассказали мне, что к вам на Черную реку целое войско приходило. Войско пришло, а свары не было. Теперь понимаю.
Он наконец перевел взгляд своих чёрных глаз на севастократора.
— Будь гостем в моем шатре, брат Белого Царя. Я бесконечно рад нашей встрече, — и Бурни указал рукой куда-то далеко в левый край юрты, где ещё оставалась свободная кошма.
Пётр ненадолго застыл деревянным истуканом…
— И ты будь гостем на моей земле, хан, — кивнул он головой и спокойно прошел в угол.
Бурни выслушал перевод слов царевича, как-то странно хрюкнул и растёкся в улыбке. Потом что-то тихо бросил своим ближникам — и монголы громогласно заржали. И снова богдыхан Северной Юани поворотился к старым гостям.
— Не знал я о брате Белого Царя… Но тем лучше! Пришла пора рассказать вам думы мои. Хорошо, что все ответили на мой зов — не придется повторять.
Олёша насторожился и невольно переглянулся с Перепёлой. Что-то сговор какой-то очень странный выходил. И, кажется, все собравшиеся в юрте черноруссы знают о предстоящем не больше севастократора.
