Величественный зал Дома Судьбы встретил меня пустотой и холодом. Лириена стояла совершенно неподвижно, словно древнее изваяние, в самом его центре, под громадным небесным механизмом — оррерием, в чьих медных кругах и таинственно сияющих сферах была запечатлена вся наша сложная реальность: от нашего привычного мира до мрачных, бездонных пучин Нижнемирья.
— Я полагала, наш повелитель пожелает лично узреть произошедшие перемены, — её голос, ледяной и безжизненный, как дыхание могилы, легко заполнил собой всё пространство обширного зала, словно пронизывающий шёпот зимней метели.
Я поднял взгляд — и моё дыхание прервалось на полувдохе. Изменения, и впрямь, были чудовищны, невообразимы. Ещё вчера механизм пребывал в привычном, почти застывшем, размеренном танце. Теперь же он был искажён до неузнаваемости, будто его схватила безжалостная рука безумного бога. Миры, наш и Нижний, с устрашающей, нарастающей скоростью срывались с предначертанных осей, их извечные пути стремительно расходились. То, что ещё утром казалось лишь далёкой, призрачной угрозой, теперь превратилось в жгучую, неотложную необходимость. Охота на Избранных из праздного времяпрепровождения, почти игры, становилась смертельной, отчаянной гонкой. Мы должны были собрать их всех до того, как миры окончательно разойдутся, а врата между ними захлопнутся навеки, погребя под собой все надежды.
— Иди, — коротко, почти безразлично бросил я Илене, не отрывая напряжённого взгляда от космической катастрофы, замершей прямо над головой.
Эмпат безмолвно склонилась в глубоком, почтительном поклоне в сторону Лириены и бесшумно, словно тень, удалилась по коридору. Старшая Дома Судьбы не удостоила её даже мимолётного взгляда. Но дело было вовсе не в высокомерии или презрении. Лириена, великая провидица, чьи древние очи видели тончайшие нити судеб и предназначений, просто существовала вне таких приземлённых условностей, как светская вежливость. Она не реагировала на многое из того, что так сильно занимало беспокойные умы простых смертных.
— Но не только это должно привлечь ваше пристальное внимание, мой повелитель, — её ледяной, бесстрастный голос вновь пронзил гнетущую тишину зала. Тонкий, костлявый палец указал вверх, направляя мой и без того встревоженный взгляд. — Взгляните на траекторию Тёмного Странника.
И тогда я увидел. Чёрная сфера, зловещий символ того, чьё проклятое имя я не произносил без острой, обжигающей ненависти — отвратительного, презренного чернокнижника Самира, — также резко изменила свой привычный путь. Если раньше она лишь необъяснимо приближалась постепенно, то теперь она нависла опасно, угрожающе близко, её движение было резким, рваным, неестественным даже для её обычно хаотичного, беспорядочного блуждания по небесному своду. Столь внезапных, драматичных смещений я не наблюдал со времён Великой Расколотой Войны, что едва не погубила наш мир.
Мои пальцы сжались в кулаки с такой силой, что кости побелели под кожей. Я знал, что Самир восстанет раньше предначертанного срока, но теперь это означало одно — у нас есть всего несколько коротких дней, быть может, даже считанные часы. Я резко развернулся и уже решительно направился к выходу, погружённый в мрачные, тревожные мысли, когда её негромкие слова настигли меня, гулко отражаясь от древних каменных сводов.
— Вы прекрасно знаете, ради кого именно свершается сие.
Глава 17
Нина
Мне снился удивительно яркий сон. В спёртом воздухе витал слабый, но отчётливый запах старых, пожелтевших книг и выделанной кожи, а щекой я ощущала мягкую, приятно тёплую ткань. Я лежала, уютно прижавшись к кому-то, уткнувшись разгорячённым лбом в чью-то шею. Меня крепко обнимали сильные руки. Но я уже стремительно просыпалась, уже меняла это призрачное, манящее ощущение близости на жёсткие, неудобные доски саркофага в холодном зале. Оба состояния причудливо смешивались в моём сознании, но суровая реальность неумолимо брала верх, и грезившийся тёплый образ медленно таял, словно утренний дым.
Сквозь липкую дрёму до меня донёсся голос, который уже начинал становиться странно знакомым, даже удаляясь в глубины моей памяти. Человек в чёрной металлической маске — Самир.
— Ты выжила? Что ж, отлично. Превосходно. Ты сильна, моя дорогая. И эта недюжинная сила тебе определённо понадобится — для всего того, что неизбежно грядёт.
Мне потребовалось несколько долгих мгновений, чтобы окончательно отогнать цепкие остатки сна и почувствовать, что в тяжёлой голове у меня наконец прояснилось. Однако то, что я с изумлением увидела вокруг, не имело абсолютно никакого смысла. Судя по всему, я находилась в самой настоящей тюремной камере, не в зале с саркофагом. Первое, что я сразу заметила, — это массивная решётка, позади которой на тусклой, покрытой копотью каменной стене в железных скобах неровно горели факелы, отбрасывая на неё дрожащие, живые тени.
Я лежала на грубых нарах, набитых, судя по ощущениям и запаху, обыкновенной соломой. Она неприятно, назойливо кололась сквозь тонкую, изношенную ткань. Две стены моей тесной клетки были сложены из грубого, неотёсанного камня, которому было совершенно чуждо само понятие эстетики или красоты. Две другие состояли из тех самых толстых металлических прутьев, образуя маленькую, не больше пяти метров на пять, душную коробку. Я находилась в самом углу куда более обширного ряда подобных мрачных помещений, которые смутно угадывались где-то в глубине непроглядной темноты.
Прошло немало тягучего времени, прежде чем до меня внезапно дошло, что я здесь вовсе не одна.
В камере, на шатком деревянном стуле с тонкими, изящными ножками, рядом с таким же жалким на вид столиком, неподвижно сидела высокая фигура. На этом крошечном, похожем на застывшего паука столике одиноко стояла свеча, чей неверный свет позволял незнакомцу спокойно читать. Сайлас, Жрец, низко склонил голову над толстой книгой, лежавшей у него на коленях. В этом драматическом и скудном освещении он напоминал ожившую средневековую картину. Или, скорее, портрет мраморной статуи, изображающей читающего монаха.
— Две тысячи лет прошло, а ты всё ещё не успел прочитать абсолютно все книги? — прочистила я горло, стараясь говорить громче. Слабый, едва слышный голос, но, эй, у меня получилось произнести хоть что-то. Было больно, но уже не так невыносимо, как раньше. Наверное, мой самый первый вопрос должен был быть более практичным: «Что, чёрт возьми, вообще случилось?» или «Почему я нахожусь в тюремной камере?» Но после всего того кошмара, что произошёл со мной за эти несколько безумных дней, я понимала — честные ответы вряд ли помогут хоть что-либо прояснить в моей голове.
Сайлас медленно поднял взгляд, и на его обычно невозмутимом, спокойном лице на короткое мгновение мелькнуло неподдельное удивление. Он бесшумно, осторожно закрыл книгу и аккуратно положил её на маленький стол. Это редкое выражение исчезло так же быстро и бесследно, как и появилось. Он плавно поднялся и неспешно пересел на самый край моих неудобных деревянных нар. Скорее всего, именно он находился где-то рядом всё это время и периодически поил меня водой. Но зачем? Серьёзно, зачем ему вообще это было нужно?
— Боюсь, эту конкретную книгу я действительно читал прежде, — честно признался Сайлас, бережно помогая мне присесть и заботливо поправляя мягкую подушку за моей спиной, чтобы я могла удобно опереться о шершавую, холодную каменную стену. — Но прошло так много времени с тех пор, что я успел забыть большинство деталей. В этом есть своя особенная прелесть, своя тихая радость — открывать заново.
— Я тоже так иногда делала, — призналась я со слабой, но искренней улыбкой. — И мне до твоего почтенного возраста, как до Луны пешком, так что, полагаю, это более чем справедливо.
Он медленно наклонился к полу, и я внимательно проследила за его плавными, размеренными движениями, пока он осторожно поднимал глиняный кувшин и гранёный стакан, стоявшие рядом с нарами. Он налил прохладной воды в стакан, аккуратно поставил тяжёлый кувшин обратно на место и выпрямился, молча протягивая стакан мне. Каждое его движение было выверенным и осторожным, каждый жест — полон глубокого смысла и намерения. Из всех, кого я успела встретить в этом странном, пугающем мире, именно он казался по-настоящему, осязаемо древним. Почему-то я не сомневалась ни секунды в его словах о двух тысячах прожитых лет, хотя на поверхности это звучало как чистое, абсолютное безумие. Постепенно, маленький шаг за шагом, я начинала привыкать к пугающей мысли, что этот безумный, нереальный мир вокруг — настоящий.
