Пётр уже исходил весь берег, с коча видел прочие уголки залива и уже буквально видел, как будут здесь проложены улицы, где встанут причалы, а где — крепостцы с пушками для оберегания покоя. Он пытался всё это показать Демиду на чертеже, да только трудно перенесть виденное глазами на плоский кожаный лист. Хоть, и разрисованный.
— Эк ты всё уже удумал, государь! Зришь незримое, — изумлялся Большак. — Может, уже и прозванье тому городу есть?
— Петроград! — как на духу выпалил царевич, но спохватился, приметив лукавые искорки в Дёмкиных глазах. — В честь хранителя моего небесного апостола Петра.
И всё ж таки смутил его Дурновский. Дабы отвлечься, севастократор снова ринулся изучать чертёж.
— Надобен городок и на другом конце дороги, у Амура, — высказал он другую свою думу. — Но устье Анюя я видал — там сплошное болото разливанное. На болотищах достойного людского жилища не возведёшь…
— Ну, при должном усердии…
— А потребно ли оно, такое усердие? — нахмурился царевич. — Нет. Город можно и в стороне поставить. Повыше по Амуру. О! Хоть бы на том утёсе, что ты мне показывал! Место хорошее. Совсем недалече Хехцирская ярмарка. И к рекам золотоносным поближе. Кажи-ка, где то место на чертеже?
Деми упёр палец в изгиб Черной реки рядом с устьем Уссури.
— Да, хорошее место. И за Сунгари присматривать можно — всё близко. Вот сюда я всех своих и переведу. Ну, окромя тех, кто Петроград заселит.
— А ентот как назовёшь?
Нет, Демид улыбок ноне наделал за всю недавнюю жизнь!
— Не думал ещё… Сказывали мне, земли эти первым Хабаров поял? Может, по его имени?
— То-то что «поял»… — пробурчал Большак. — Прости, государь, но недобрую память Ярко о себе на Черной реке оставил.
— Ну… Ну, тогда, может, Дурнов? Дурнов-городок. А! Как мыслишь?
Большак застыл.
— Больно… — наконец, сказал он севшим голосом и прокашлялся. — Больно звучит… несерьёзно.
— Не имя красит человека, а человек имя, — усмехнулся Пётр. — А тут, на Черной реке этому имени цены нет.
…Он пробыл у Хади еще седмицу. Каждый день требовал возить его на коче, основательно изучил весь залив. А вечерами они с Большаком сидели за чайником никаньского чая и до хрипоты спорили, как обустроить эту землю. Мечты были сказочные, но требовалось сначала уладить старые дела.
С тяжёлым сердцем тронулся царевич в обратный путь: не хотелось покидать море… и в горы идти ужас как не хотелось. В устье Анюя они с Демидом расстались. Тот тронулся в Болончан, так как не успевал уже совершить свои проверочные объезды. Странная задумка, но в чём-то она севастократору показалась интересной.
«Самому, конечно, ездить — это перебор… Но вот засылать доверенных проверяющих».
В погорелом Преображенске его совершенно взяла тоска. Городок умер и даже не пытался возродиться. Нарышкины и прочие из бояр старательно собирали всё, что имело хоть какую-то цену. И совали по корзинам, мешкам, сумам, ящикам…
«Мы и в правду, погорельцы» — вздохнул Пётр.
Опосля ещё раз вздохнул. И засучил рукава.
В первый же день людей принялись делить на ватажки. В одну собрал Тиммермана, Брандта, Зотова, боярина Долгорукова, десяток мастеровых и три десятка преображенцев — и отправил их в Хадю. Помогать строить флейт и намечать дорогу через горы. Тиммерману также выдал срисовки своих намёток по Петрограду — пусть на месте думает.
Льва Нарышкина с половиной бутырцев, всеми мастеровыми и уцелевшими холопами — на приметный утёс на Амуре — строить Дурнов-городок. Чтобы к холодам уже все его люди могли бы заселиться хоть в более-менее теплые избы. И чтобы терем уже стоял да укреплённый — золото по осени уже туда придётся свозить.
На пепелище с ним оставались Гордон с тремя неполными ротами, человек сорок преображенцев, да двое дядьёв: Иван и Мартемьян. Старший старательно выгребал из погибшего города хоть что-то ценное, а молодший… По чести, Мартемьян царевичу надоел хуже горькой редьки, и вечерами он размышлял: куда бы услать бесполезного родственничка? На Москве того точно не ждут…
До сентября с верховий Сунгари прибыли корабли. Император Канси благожелательно отнёсся к пожеланиям черноруссов… ежели те поклянуться не помогать в войне империи Юань. Пётр вышел и от чистого сердца поклялся — изустно и письменно — что ни за что не станет помогать хану Бурни, императору Юани.
«А там посмотрим… У степняков эти империи, как пузыри на воде в дождь…».
Настало время уходить. Иван Нарышкин умолил царевича дотянуть до сбора урожая. Даже уговорил Гордона разрешить бутырцам сменить пищали на серпы и косы.
…Тоскливо было уезжать из Преображенска. Ещё и дожди зарядили. Но грустил Пётр недолго: ныне ему вперёд смотреть было заманчивее, нежели назад оглядываться.
В Дурнов-городке всё пропахло свежесрубленной древесиной, опилками, дымом от печей — новая ставка севастократора строилась днём и ночью. Но Пётр тут почти не задержался. Принял сказку от Перепёлы по итогам старательского лета. А потом собрал остатки преображенцев и рванул в Хадю! На удивление за ним увязались оба его советчика: Олексий с Перепёлой.
И к наибольшему удивлению — дядя Мартемьян.
Глава 25
— Выбирай! Выбирай шкотину, говорю! Да что ж ты деешь, сс… севастократор хренов⁈
Ладони жгло — так крепко Пётр вцепился в непокорную верёвку, но парус (стаксель? или как его…), ровно, силач-великан лёгким подёргиванием вырывал шкотину из рук.
— Да вона же утка литая стоить, дура ты саженная! Накинь петлю! Накинь да тяни!.. Нет, вспоможите ему ужо или я сам его прибью!
Надсаживался стоявший у штурвала Акаситаку — шкипер флейта «Ивашка». Тот самый куру-айн, что в осаждённом Кремле водил его к умирающему Артемию Измайлову.
«И ведь на суше — добрейший инородец, — скрипел зубами Пётр, силясь накинуть петлю шкотины на двурогую чугунную утку. — На море же просто звереет! Нет, вернёмся — велю выпороть!».
Но это только на суше. Тут, на палубе флейта, шкипер — царь и бог. И никто не смеет шкиперу перечить. Так Пётр самолично прописал в морском уставе. И от своих слов он не откажется.
Натяг верёвки заметно ослаб. Царевич оглянулся: дюжий казак и его тёзка Петро ухватился за шкотину повыше и без зримых усилий притянул непокорный конец. И ведь ниже севастократора на цельную голову, а какая силища! Богатырь.
— От так, государь, накинь, — Петро показал Петру, как лучше закрепить шкотину. — Вишь? Внахлёст. Парус эту верёвку тянет, и тоя сила сама нижнюю прижимает. Сразумел? Теперя, глянь: шкотину к себе притяни и скоренько петельку протяни. От так, по чутку, по чутку ее и выбирай.
Вместе они быстро выбрали непокорную шкотину и закрепили угол болтающегося паруса. Тот, наконец, перестал хлопать, разбух от крепкого (хоть и не попутного) ветра и потянул флейт в открытое море.
Открытое море! Да какие обиды, какие обожженные верёвкой ладони смогут с этим сравниться! Царевич встряхнул уставшими руками и с любовью взглянул на пенящиеся лихие воды. Он уже не пытался ухватиться за опору (хотя, море ныне было не в пример неспокойнее того, первого раза), нет, севастократор уверенно стоял на досках палубы, широко, по-моряцки расставив ноги.
Он пройдёт и это море.
— Государь! — перекрикивая общий гам, обратился к царевичу Петро. — Ты бы шёл на шканцы… Ить погода смурнеет, кораблик и так непросто удерживать. А нам вёрст триста пройтить надобно…
Вроде, и с вежеством сказал, а Петра в краску бросило. Не считает его ватага флейта моряком. Всё ещё не считает…
И он покорно двинул к лесенке, поднялся на шканцы, где Акаситаку распекал уже какого-то другого ватажника, щедро смешивая родную, курульскую ругань с русской. Странный он. Это поначалу помощник Ивашки показался царевичу самым обычным азиятом. В строящемся Петрограде он быстро приметил, что Акаситаку — да и прочие айны-куру — очень сильно отличаются от прочих чернорусских племён. И росточком повыше, и кожей посветлее, а уж до чего волосатые! И любят те волосы растить — страсть просто. У Акаситаку на голове всяческие узлы из волос, а бороду мало что за пояс не заправляет.
