— Это Хадя*.
Какое странное слово! Чужое, но сочное. Загадочное.
— Что за Хадя, Большак! Не томи! Не вынуждай внове из тебя слова клещами тянуть!
— Залив это морской, государь. Хадя — так его местные нани прозвали. Токмо то не наши нани, язык у них иной…
— Потом про нани! — махнул рукой царевич.
Демид покаянно кивнул.
— Великий этот залив, государь! Ивашка… Боярин Артемий изыскал его третьего года. Плыл вдоль Крапто к Курульским островам, да тороки боковые его прямёхонько сюда и отбросили. Наши все обомлели просто! Залив этот двумя языками в сушу вдаётся, каждый — длиннее десяти вёрст! Идут, извиваются, так что внутри залива и в страшную бурю вода не бурлит, не кипит, суда о скалы не расшибает. Северный язык поуже, а южный — это вот он, как раз — пошире. И всюду — еще заливы, заливчики мелкие, да со стоянками удобными! Понимаешь, Пётр Алексеич? Многие и многие стоянки! И над глубиной на якорях стоять можно, чтобы парусник, значит, сам мог ход набрать, коли в дорогу соберётся.
Пётр понимал не всё. Не знает он дел морских, хоть, и многое у немцев вызнавал. Но главное он понял: этот залив может принимать десятки и десятки больших парусных кораблей!
— Ивашка опосля сюда нарочно Янка Стрёсова привёз — тот Янко большой моряк и корабел знатный, из немцев — так тот тож обомлел. Нет, говорит, таких гаваней нигде в Европе! И в Вест-Индии нет. Великий, говорит, тут порт может выйти.
Ветер лупил Петра Алексеича в лицо, аж глаза от слёз заблестели. Или это они искусом так горят?
— В Драконовой Пасти пристань тоже хорошая, но и близко не такая, — рассказывал Демид. — Но самое главное — замерзает она. Полгода — лёд, который корабли губит. Дощаники лёгкие, даже кочи — которые в Пасти давно начали ладить — на зиму, конечно, можно выволочь на берег. Но настоящие большие морские суда уже не выйдет. Так что и строить там нет смысла, и гостей таких принимать можно только в тёплую пору. Понимаешь, государь? Полгода Пасть живёт, а полгода ее, считай, что и нет. А здесь, — он протянул руку в сторону Ходи. — Есть места, которые никогда не замерзают! Мелкие заливчики на несколько месяцев леденеют, но на большом просторе море чистое всегда! Ледышки плавают, но не более. Дивное место!
Все прочие попутчики Большака и севастократора уже развалились на траве, пользуясь передышкой, и только Пётр и Демид продолжали стоять, вглядываясь в морские просторы.
— Одна только проблема, — вздохнул черноросс. — К Пасти речная дорога сама подходит, а сюда удобного пути нет. Помнишь, где мы путь по Черной реке завершили? Вот там она всё больше не север забирает и идёт до моря семь сотен вёрст. Опосля, оттуда до Хади — ещё шесть сотен вёрст плыть. А напрямки — вот как мы прошли — хорошо, если триста вёрст наберётся. Правда, ты сам видел, что это за путь. По Анюю ещё куда ни шло, а вот через горы… Ни товаров не провезти, ни припасов. Горы, мать их… Обидно! Анюй больше трети пути скрадывает, остаётся, тьфу да маленько!.. Но оно-то всё и портит.
— Дорогу торить надобно, — задумчиво пробормотал Пётр.
— Через горы?
— А что! Бают, что Бабиновский тракт через Великий Камень 40 мужиков за два года построили! А тут-то горы пожиже будут.
— Два года… — протянул Большак.
— Так мы сможем и не сорок, а три по сорок людишек собрать! И управителей найдём знающих — Тиммермана или хоть бы Зотова моего.
Пётр уже прикидывал, как да что можно обустроить, чтобы ладнее вышло, и вдруг поймал на себе лукавый взгляд Демида.
«Ах, он шельма!» — вскинулся царевич, но без особой злобы.
— Ладнова! Нечего рассиживать. Надо залив этот получше рассмотреть.
Отряд закинул мешки за плечи, двинулся вниз и вправо, обходя большой скальный выступ. И, чем дальше они шли, тем больше берега им открывалось. И вот Пётр уже заметил какие-то небольшие постройки. Меж ними сновали мураши-людишки. Какие-то лодки (или не лодки?) сохли на берегу. А затем…
Больше всего это было похоже на тушу огромной чудо-рыбы кита. Коего вывалили на берег и старательно обглодали — только желтые ребра торчали.
— Что это такое? — севшим голосом спросил Пётр.
— Это? Флейт.
* Хадя — Совгавань, Советская Гавань. Приморье. Болтается в разных топах крупнейших и удобнейших природных гаваней в мире.
Глава 24
Конечно, хотелось посмотреть на это диво-дивное — флейт. Да только чем ближе, тем яснее становилось, что по берегу залива стоит уже целое обжитое селище. А там, где долго живут люди, обязательно есть…
— Большак, я желаю попариться в бане!
И вот он развалился на деревянной лавке: красный, распаренный, чистый и отдохнувший! После стольких дней пути, после духоты лесов и мерзлых ночей в горах — жизнь, наконец, снова стала в радость. Баня в посёлке была большая, странная, но, узнав, что прибыл сам севастократор, местные быстро отвели его в махонькую, но уютную баньку — видать, для местной старшИ́ны.
Рядом, с явным удовольствием отлепляя берёзовые листья с боков, сидел Большак. Всё ж таки дорога и его притомила. Пётр отхлебнул сбитня из жбанчика и с улыбкой спросил:
— Выходит, ты всё лукавил мне на той горке, Демид? Вижу, устроили вы сюда подвоз.
— Какой там! — вздохнул взмокший Большак. — Столько намучались, а толку пшик. Три года — а почитай только начали. Тут людишек поселилось чуть больше сотни. И тех понемногу привозили. А потребны многие сотни. Только им надобно всё завезти — они ж на пустое место приезжают. И вот возишь и то, и это… А доставлять надобно по Амуру, яко я тебе на горке рёк. Опосля перегружать всё на кочи — и уже ими везти сюда, в Хадю. И чтоб балаганы построить, и одеть в зиму, и житьё-бытьё обустроить. А еще кормёжка! Кажен третий из этих людишек только и занимается, что промыслами — лишь бы было чего поесть. Но всё одно потребно зерно завозить… Да много всякого… А когда решились-таки верфь ставить, да большой флейт собрать там, где ему и надобно стоять — тут совсем измучались! Лес, веревки, парусину чуть ли не год возили! Ну как год; с ноября по апрель кочам ходу нет, да и по горным тропкам не наносишься. Так что времени год утёк, а свозили всё месяца четыре. Вишь, как тяжко, коли море замерзает… От только на исходе весны Янко Стрёссов начал ладить велик корабль. Я и сам его не видал таким, каков он ныне.
— Так пойдём смотреть! — Пётр решительно отложил жбанчик и потянулся за портками.
…Вблизи «распотрошённый кит» выглядел просто до невероятия огромным. Царевич много слышал о размерах немецких кораблей, но мёртвая цифирь — это одно, а вот увидеть размеры своими глазами — совсем другое. Мастера, видимо, заканчивали каркас, который надобно будет обшивать доской. Пётр лично протопал вдоль флейта от носа до кормы — вышло чуть не с полсотни его немалых шагов.
— Обещают зверюгу знатную отгрохать, — подливал масла в огонь Большак. — Бают, что сей флейт 20 000 пудов на себе вытянет! Но и потребно на него всего уйма! Доску по всему Темноводью заготавливали, да сюда свозили. Да и не кажная доска подойдет! Одну лишь паклю два коча доставляли. Но ныне, вроде, уже всё привезли — только строй!
Царевич обратил внимание, что строился не только флейт, но и какие-то стенки вокруг него.
— Навес будет, — пояснил Демид. — До зимы достроят, чтобы непогода судно не портила. Потом опять разберём. Там уже мачты ладить придётся — тут никакая крыша не укроет. Представляешь, Пётр Алексеич, цельных три мачты! И огромные, составные. Парусов одних — штук десять. А веревок, канатов уйма просто! Я у Стрёссова чертёж видел — ни черта не понял. Сильно мудрёно. Иной раз мнится: зря мы на такое позарились. Не осилим. Но отец говорил, что потребны свои суда. Покуда из Европы до наших мест не добрались. Ежели мы первые энто море покорим — то нам невероятные богатства откроются!
«Море покорим» — как же это маняще звучало!
Люди вокруг давно уже работать перестали, заробели малость от таких великих гостей. И тут, от ближайшей хибары прямо к нему вдруг понесся какой-то человек! Старый, с торчащими во всю сторону серыми клочьями волос.
