— Государь! Государь! — надрывно кричал он, вынув трубку изо рта и размахивая ею над головой. — Государь!
Преображенцы насторожились, но старик не добежал трёх шагов, плюхнулся на землю и завыл:
— Спаси, госудааарь! — потом вдруг моментально стих и внимательно посмотрел на Петра сквозь слипшиеся пряди. — Ты ведь брат царя Фёдора Алексеевича?
— Так и есть.
— Ваше Высочество!!! — тут же снова заголосил старик. — Умоляю, спасите меня от этих варваров! Имя моё Ян Янсен Стрёйс, я корабельный мастер из голландских земель. Еще вашему батюшке сработал славный пинас «Орёл»… Ещё в 75 году в Москве тутошний князец нанял меня, чтобы построить на Восточном море корабли. Без лишних подозрений я отправился в эти земли, чтобы честно отработать деньги. Мыслил, что выполню заказ и благополучно вернуть на родину… Но меня держат здесь уже чуть ли не двадцать лет! Держат, как в плену, заставляя строить и строить эти их жалкие судёнышки! Я уже их штук десять построил, наверное! Государь! Велите им уже отпустить меня! Я мечтаю хоть перед смертью увидеть родные места!
Пётр недоумённо посмотрел на досадливо сморщившегося Большака. Тот вынужденно молчал, но, поймав взгляд царевича, еле приметно качнул головой. «Нет». А что нет?
— Почтенный мастер Ян, — подбирая слова, заговорил севастократор. — Мне покуда неведомы все условия твоего найма, но я непременно всё проверю.
Стрёйс тут же почуял, что от него хотят отмахнуться, и завыл с пущей силой. Даже зачем-то стал пальцами копать землю.
— Но, конечно, мне думается, что ты заслужил возвращение домой… По окончании работ на этом корабле! — Пётр указал рукой на «рёбра кита». — Это явно не жалкое судёнышко. И я щедро вознагражу тебя, коли судно исправно покажет себя на воде… Вот тогда, с тугим кошельком на поясе, мы с радостью проводим тебя в родную Голландию.
Стрёйс, обливаясь слезами, на коленях пополз к царевичу и принялся ловить его руку, чтобы облобызать. Пётр увернулся. Больно уж запущенно смотрелся корабельный мастер. Едва они отошли от повеселевшего голландца, Демид принялся жарко шептать:
— Нельзя его отпускать, государь!
— Почему? И что это вообще за человек?
— Да, как он и сказал: Янко Стрёсов, голландский корабельщик. Отец нанял его в Москве и отправил сюда корабли строить. Да не выходило долго… Условий не имелось. Одни кочи и ладили. Но отец через Ваську Мотуса нам строго-настрого приказал: Янка этого взад не отпускать. Сей мастер приехал к нам не работать, а морские пути выведывать. Голландцы ныне почти на всех морях хозяева. Узнают, как морем добраться до наших золотых песков — и враз всю торговлишку подомнут под себя. Нельзя его отпускать…
— Понятно. А я уже пообещал… Скажи, а без него такие суда мастерить вообще никак?
— Да не. За последние лет десять много и у нас умельцев выросло. Артели братьёв Деребеных уже сами легко кочи делают. Флейт этот… Ну, тут общее понимание токма у Стрёсова имается. Но вот первый корабль сладят — тогда и без него можно.
— Тогда хорошо. Постройка флейта — дело небыстрое. До Москвы топать — еще дольше. А уж на Москве его можно будет держать сколько угодно. Не утекут его секреты к немцам!
…За остатний день (и весь следующий) Пётр облазил всё приморское селение, которое и впрямь было небольшим. Особенно пристально следил он за корабельными работами. Те тоже закипели — Стрёйс поверил в скорое освобождение и гонял рабочих без роздыху. Может, корабль и строился так медленно, что у голландца интересу не было?
На третий день море стихло, и Большак позвал царевича прокатиться на коче. Морячки, среди которых было много гиляков и куру, ловко распустили парус и вывели судно на большую воду.
У Петра сердце зашлось. Какой простор! Какая силища!
Но оказалось, что это ещё мелочи. Вскоре кораблик набрал скорость и вышел из горловины залива.
Море.
Огромное и бескрайнее. Даже тихое, оно легко и небрежно качало коч, напоминая, что стоит ему лишь осерчать — и судёнышко сметёт одним движением. Но моряки вокруг не боялись. Они оседлали море и заставили эту силищу им служить!
— Потрясающе…
— Там на восходе — велик остров Крапто, — махал Демид рукой. — Но до него сто вёрст, не меньше, так что берега отсюда не видать. Огромный остров. Тянется на многие сотни вёрст вдоль нашего берега. Где далече, а где и совсем близко. А за ним еще острова. И еще. Нет пределов у этого моря. Нам бы только корабли побольше и покрепче!
Борясь с постоянным желанием покрепче ухватиться за что-нибудь, Пётр по-чёрному завидовал некоторым морякам, что шли по палубе, ни за что не держась, ажно приплясывали. С хитрецой поглядывали на царевича и покрикивали с напускной грозностью: «Ой, держисся, севастократор! Щас коч галсу менять учнёт — тако болтанёт!».
И зачастую болтало. За страх свой было стыдно, но то был приятный, щекочущий страх. От коего жить хотелось! Жить долго и в постоянных плаваниях.
Демид перехватывал Петровы взгляды и с улыбкой успокаивал:
— Не серчай на них, государь. Истые черти, конечно, но людишки все хорошие. За все года Ивашка в Пасти цельное племя таких собрал: несколько немцев, что с Москвы пришли, поморов да самое лихое казацтво. Гиляки, а особливо куру — те море хорошо ведают и любят — из энтих тоже морячки знатные выходят. Всё у Злого Деда уж было: и мастера нужные, и потоки ремесленные — чтоб споро любое потребство сотворить. Да чо уж… И флейт этот тоже в Пасти можно было сладить… Так даже проще вышло бы. Но та пристань уже лучше не станет. Ни лучше, ни ширше. Мало в тоем месте Богом заложено. Первостепенно нужно тут, в Хаде, морское дело продвигать. Она и для плаваний удобнее: до южных стран ближе… Удивительно, но и до северных тоже! Мы ж на север ходим как: поначалу вдоль Крпто на юг, а опосля по Курульским островкам на север.
— Ты прав, Большак, — утирая брызги с лица, согласился Пётр. Он не видал Драконовой Пасти, но она уже нравилась ему меньше, нежели Ходя. Да всё в этом мире подлунном нравилось ему меньше!
Коч вернулся в горловину залива — словно, с улицы в хату зашёл и дверь притворил. Враз стало суше, теплее и спокойнее. Царевич даже попытался прогуляться по палубному настилу… и вдруг поймал себя на мысли, что пытается сунуть пальцы за кушак. Как те «черти».
Вечером, в селище, их встретили хлебосольным столом, особенно богатым морскими дарами. Какую только гадость не предлагали отведать, уверяя, что это просто чудесная еда… Но после полуголодного перехода, Пётр даже осклизских подводных червей ел и причмокивал. А вот хмельным особо не увлекался.
Не сегодня.
Едва все вокруг явно насытились, он тут же велел прибрать стол и велел Демиду:
— Неси чертёж.
Тот понятливо улыбнулся (странно было так часто видеть улыбающегося Большака), сбегал куда-то за дверь и вскоре вернулся с двумя чертежами. На одном листе — сам залив Хадя, его окрестности, а на втором — сильно поболее — Русь Чёрная. Не вся, правда: на закат только до Темноводного, да и сунгарийские земли почти не влезли.
Расставили свечи, запалили лучины… и сначала Пётр битый час разбирался в том, как в Темноводье земельные чертежи делают. Много было непривычного, неудобного, но вскорости царевич уже понимал: какие черты для рек, какие — для берега морского, яко горы отмечают, а яко — города и селища.
Извивы Чёрной реки он быстро узнал, всё ж таки ещё на Москве готовиться начал.
— А где Анюй?
— Он слишком мал, Пётр Алексеич, его на чертеже не отметили. Речка сия примерно вот тут протекает, — и Демид отметил ногтем невидимую полоску от Амура до восточных гор.
Севастократор с вызовом вглядывался в эти треклятые горы.
— Дорогу проложим, — как уже решённое дело объявил он. — Наймём людишек, я золотом рассчитаюсь. Вы ведь собирались флейт не раньше, чем в следующем годе достроить?
— Не позже, — смутясь, уточнил Большак. — Но вечно всё не ладилось…
— Ну, вот! Тогда по-настоящему нам дорога-то раньше и не нужна. Почти год у нас — построим! На Анюе учредим лодочную службу: чтобы всегда могли людей и товары вверх-вниз возить. Но, со временем и там дорогу проведём. А здесь надо город делать! Город и порт! С пристанью, со складами великими, с верфью. Я сюда переведу кой кого из людей моих. Они и море знают, и строительное дело.
