Я лежу в ошеломлённом молчании, пытаясь осмыслить услышанное.
— Я даже не могу это представить.
— Я тоже, — говорит он с лёгким смешком.
Он шутит, но я не понимаю, в чём соль.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты сама видела. Я знаю, что видела. Остальные называют меня безумцем, и не только в уничижительном смысле.
Когда я молчу, не желая признаваться, что да, я замечала странности в его поведении, Самир продолжает:
— Подумай, что значит быть настолько старым. Иметь столько воспоминаний. Думаю, иногда я переношусь в те времена и места, которые давно прошли. В моей голове слишком много всего, чтобы удержать это всё одновременно.
— А как насчёт Владыки Каела?
— Он почти так же стар, как я. Моложе меня всего на год или два. Он решает проблему своих преклонных лет тем, что вообще ни о чём не думает.
Его ехидное замечание заставляет меня усмехнуться. Разговор снова затихает, и мы продолжаем смотреть на фреску, на ту самую недостающую фигуру.
— Можно задать вопрос, который, боюсь, может быть болезненным для тебя?
— Почему на всех изображениях, где собраны все владыки, не хватает одного дома? Я знаю, что ты обратила на это внимание.
Он указывает когтем вверх на выщербленный пробел в росписи. Коготь поблёскивает в отсветах камина.
— Ты права. Многие не любят об этом говорить, а некоторые и вовсе откажутся тебе отвечать.
— Прости...
— Тише. Я расскажу тебе, дорогая моя. Таково было наше соглашение. Если ты будешь посещать мою библиотеку, я буду отвечать на твои вопросы. И ты, безусловно, проявила немалое терпение по отношению ко мне.
Самир поднимает когтистую руку и указывает на потолок.
— Вот ты видишь во всей красе мой величайший момент чистейшего идиотизма.
Судя по его тону, меня ждёт адская история.
Самир сжимает кулак, и я испускаю тихий вскрик удивления, когда картина внезапно оживает. Я и не осознавала, насколько выцветшими были краски, пока сейчас всё не начало восстанавливаться, обретая первоначальный вид. Расписное небо наполнилось звёздами, проступили бесчисленные детали изображения, о существовании которых я даже не подозревала.
Фигуры начинают двигаться, словно в анимации, но самое главное — недостающий фрагмент, который был выщерблен, начинает заполняться. Он восстанавливается — часть за частью — пока пустое пространство не заполняется изображением массивного чешуйчатого существа с оперением. Не совсем дракон, но и не совсем змей. Потрясающего бирюзового цвета. С гигантскими оперёнными крыльями сотни оттенков этого же тона. На голове существа были высечены символы, вырезанные прямо в кости его черепа и даже на опасных заострённых клыках.
— Великая Война. Моя Великая Война, — произносит Самир, пока существа на потолке сражаются в своей неспешной анимации. — Тысячи лет существовало семь королей и королев Нижнемирья, и мы правили в мире. Владыка Каел, Дом Пламени. Балтор, Дом Судеб. Келдрик, Дом Слов. Золтан, Дом Крови. Малахар, Дом Лун. Самир, Дом Теней. И Киту, Дом Грёз.
Каждый раз, когда он произносит имя, соответствующая фигура на потолке начинает двигаться.
— Мы царствовали над нашим живым миром, каждый управлял своими владениями. Важные вопросы решались голосованием. Это чувство равенства оскорбляло меня. Я желал править всем. Я хотел уничтожить остальных и занять своё место как единственный законный король всех домов. Всего Нижнемирья.
Самир рычит и снова сжимает кулак, но гнев, похоже, направлен внутрь себя не меньше, чем наружу.
Пока фреска оживает, кажется, что все остальные сражаются против Самира сообща, а он побеждает. Из земли вокруг него поднимаются скелеты и гниющие трупы, сражающиеся за него. Этот человек действительно был колдуном, как я и думала.
— Я был готов победить их всех, — говорит Самир, — править как единственный король. Но и этого было недостаточно. Я был оскорблён. Моё эго не желало успокаиваться. Но моя жажда абсолютной власти не была моей величайшей ошибкой.
Изображение Самира на потолке резко разворачивается и вонзает руку в сердце великого крылатого змея.
— То, что я был готов сделать ради достижения своей цели...
Оперённый змей беззвучно кричит в агонии, и я наблюдаю, как он рассыпается в прах.
Краски начинают снова выцветать, а участок потолка с изображением крылатого змея начинает трескаться и осыпаться. Медленно картина принимает прежний вид, и момент исчезает.
— Совершить убийство — величайший грех в Нижнемирье. А я убил Короля Киту. Без его силы все остальные представители Дома Грёз погибли. Вместе с ним я обрёк наш мир на небытие.
Я лежу потрясённая, долго перевариваю всё увиденное и услышанное, а потом сажусь, поворачиваясь к нему. Руки Самира по-прежнему сложены на груди, пальцы переплетены, словно его собственный рассказ никак его не задел.
— Что ты имеешь в виду под небытием? — спрашиваю я.
— Мой мир умирает, дорогая Нина. Он сжимается и исчезает с каждым днём. Возможно, у нас осталось лет сто, прежде чем он исчезнет окончательно. Наш мир — жалкая тень того, чем он когда-то был. Дом Грёз мог призывать чудовищ из глубин своего разума. Благодаря им нам не приходилось питаться нашими звероподобными сородичами, словно каннибалам. Со смертью Киту исчезли кошмары и сны, которые делали наш мир меняющимся гобеленом из легендарных существ. Без них наш мир растворяется.
Я не знаю, что на это сказать. Это как мешок кирпичей, упавший мне на голову.
Самир наконец шевелится и встаёт, грациозно поднимаясь на ноги за несколько быстрых движений. Он протягивает мне руку без перчатки, предлагая помочь подняться.
— Пойдём. Позволь мне показать тебе.
Не зная, что ещё делать, я вкладываю свою ладонь в его. Он поднимает меня на ноги, и в следующее мгновение мы исчезаем. Я чуть не теряю равновесие, когда мы появляемся в другом месте, но он подхватывает меня, негромко смеясь.
— Ты привыкнешь к этому со временем.
— Сомневаюсь, — бормочу я, стонущим голосом, и выпрямляюсь, встав на ноги самостоятельно.
Подняв взгляд, я жалею об этом.
Как-то раз во время семейного отдыха я ныряла с аквалангом в открытом море недалеко от Сочи. Мы отплыли довольно далеко от берега, за пределы бухт. В какой-то момент я посмотрела вниз, туда, где песчаный склон дна резко обрывался, и увидела нечто, от чего похолодела внутри. За краем материковой отмести начиналась бездна — густая, непроглядная синева, в которой не было ничего. Ни рифов, ни водорослей, ни даже намёка на дно. Только пустота, уходящая в темноту. Меня накрыл инстинктивный, животный страх и приступ головокружения. Осознание, что эта бездна простирается на километры, а ты видишь в ней лишь первые метры этой огромной, пустой синевы, было оглушительным.
Тогда я думала, что именно так выглядит пустое пространство. Я ошибалась. Вот это — настоящая пустота.
Это бездна.
Мы стоим на городской улице. Она напоминает искажённую версию старой купеческой Москвы где-нибудь в Замоскворечье. Неровная булыжная мостовая вздымается волнами, а массивные двух-трехэтажные дома с псевдовикторианскими фасадами, тяжелыми карнизами и арочными окнами стоят безмолвно и пусто. Их когда-то богатые витрины и парадные заколочены. Холодный свет луны скользит по штукатурке и темному кирпичу, смешиваясь с теплым, янтарным свечением допотопных газовых фонарей на кованых столбах.
Это было бы красиво, если бы не было наполовину уничтожено. Будто город затягивает в яму. Часть здания отсутствует, растворившись в темноте, которая кажется на расстоянии вытянутой руки.
Ужасно смотреть в эту пустоту и видеть лишь тьму. Словно это иллюзия, и на самом деле она прямо рядом со мной. Я инстинктивно начинаю отступать от этой пустоты. Она настолько абсолютна, что я не могу понять, в метре она от меня или в сотне.
Рука Самира ложится мне на спину, не давая отступить слишком далеко, и я понимаю, что сейчас боюсь его меньше, чем этого небытия передо мной.
— Вот что породило моё высокомерие, — Самир указывает в темноту. — В своём эгоизме я обрёк нас всех.
