И впервые за весь день ему стало по-настоящему страшно.
Глава 4. Прощание
Глава 4. Прощание
Рассвет в зимней тайге не наступает — он пробивается, крадётся, словно боясь спугнуть ночную тишину. Сначала горизонт над верхушками кедров едва заметно светлеет, приобретая цвет старого молока с примесью синевы. Потом снег начинает переливаться — от густо-сизого к бледно-голубому, и наконец, первые лучи солнца, ещё слабые, ещё не греющие, касаются вершин, окрашивая их в розово-золотистый цвет, который бывает только в этих широтах — чистый, стерильный, почти нереальный.
Воздух такой морозный, что каждый вдох режет ноздри и оседает инеем на ресницах. Деревья стоят неподвижно, закутанные в пушистые шубы из изморози, и только редкий снег срывается с веток, падая вниз с едва слышным шелестом. Где-то далеко, за несколько километров отсюда, уханье филина разрывает тишину — низкое, протяжное, похожее на стон самой земли.
В бараке стало холодно — буржуйка прогорела ещё за час до рассвета, и теперь воздух внутри почти не отличался от уличного. Артём лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к мерному дыханию спящих людей. За ночь он так и не сомкнул глаз по-настоящему — лишь короткие провалы в забытьё, из которых он выныривал с колотящимся сердцем.
Но было и кое-что хорошее. Нога.
Он осторожно пошевелил ступнёй, потом согнул колено. Боль не исчезла совсем, но стала какой-то… тупой, далёкой, будто повредил её не вчера, а неделю назад. Вчерашняя острая простреливающая боль сменилась ноющей тяжестью. “Переутомление, — подумал он. — Плюс стресс. Организм просто вырубил всё лишнее, чтобы выжить”. Поднявшись со своего места, свесил ноги с топчана и осторожно наступил на пол. Нога слушалась и это было главное.
Первый зашевелился Колеватов. Он сел на своём месте, с минуту был неподвижен, глядя в одну точку, потом громко и со вкусом зевнул, разбудив тем самым остальных.
— Подъём, орлы! — сказал он хрипловатым со сна голосом. — День короткий, а дел много.
Постепенно барак ожил. Люди начинали ворочаться, кто-то кряхтел, кто-то чертыхался, натягивая на себя холодные ватные штаны. Первыми вышли на улицу Зина и Люда — девушки явно стеснялись делать всё при мужчинах, поэтому торопливо накинули телогрейки и выскользнули за дверь. За ними потянулись и остальные. Артём вышел следом слегка прихрамывая. На улице мороз щипал лицо, но после спёртого воздуха барака это было даже приятно. Он отошёл подальше от входа, нашёл укромное место за большим кедром, справил нужду, потом набрал пригоршню чистого снега и растёр лицо. Снег жёг холодом, но это было то, что нужно — кровь прилила к щекам, сонливость отступила. Вернувшись к бараку, увидел, что девушки уже хлопочут у печки. Завтрак готовили прямо здесь — на раскалённой поверхности буржуйки стоял большой закопчённый чайник и сковорода, на которой шипело и пузырилось что-то очень аппетитное.
— Садись, Артём, не стесняйся, — сказала Люда, кивнув на лавку. — Сегодня каша особая — с салом и луком. Дорога дальняя, подкрепиться надо всем хорошо.
На столе уже стояли миски. Зина разливала из чайника крепкий чёрный чай — такой тёмный, что в кружке отражался свет лампы как в зеркале. Люда тем временем начала накладывать в тарелки из котелка гречневую кашу, рассыпчатую, щедро сдобренную шкварками и жареным луком. Рядом появилась миска с квашеной капустой, в которую для сытости добавили конопляного масла — пахло от неё терпко и непривычно. К завтраку присоединились все. Ели молча, быстро, как люди, которым предстоит тяжёлый день. Ложки стучали по мискам, кто-то дул на горячий чай, кто-то доедал кашу, макая в неё краюху чёрного хлеба. Игорь Дятлов сидел во главе стола, сосредоточенно жуя и время от времени поглядывая на карту, которую положил рядом на скамью. Кривонищенко рядом с ним что-то помечал карандашом на полях своей тетради— какие-то свои заметки.
Юра почти не ел. Он сидел, уставившись в свою миску, и крутил в пальцах кусок хлеба, который так и не отправил в рот. Взгляд у него был отсутствующий, потерянный, как у человека, который смотрит сквозь предметы, видя что-то другое.
— Юр, ты чего? — спросил его Рустем, толкнув локтем. — Ешь, а то сил не будет.
— Ага, — рассеянно ответил Юра и отправил хлеб в рот, но жевал его долго, механически, будто не чувствуя вкуса.
Артём заметил, как Игорь бросил на Юру быстрый взгляд, но ничего не сказал. Командир вообще был немногословен по утрам — казалось, он уже мысленно был на маршруте, прокладывал путь, прикидывал переходы.
Когда завтрак закончился, начались сборы. Это было похоже на отлаженный механизм — каждый знал, что делать. Колеватов и Тибо-Бриньоль увязывали рюкзаки, проверяли крепления. Дятлов и Кривонищенко последний раз сверили маршрут по карте. Золотарёв смазывал лыжи салом, чтобы лучше скользили и не налипал снег— длинными, плавными движениями, без спешки, как человек, который делает это каждый день.
Зина и Люда быстро мыли посуду — прямо снегом, используя кусок чистой ветоши, натирая миски до блеска, потом упаковывали провизию в мешки. Делали они это быстро, ловко, перебрасываясь короткими фразами:
— Мясо в какой рюкзак?
— К Игорю, он в середине колонны потом пойдёт.
— Сало осталось ещё на три дня?
— Если экономно, то на четыре.
Артём стоял у стены, наблюдая за этим размеренным, будничным ритуалом, и понимал, что смотрит на историю. Живую, настоящую. Людей, которые через несколько дней станут частью легенды. И он ничего не может сделать.
“Должен предупредить!”, — стучало в голове. — Но как? Что сказать? Я из будущего и знаю, что вы погибнете”? В лучшем случае — посмеются и покрутят пальцем у виска, а в худшем его могут привязать к саням того же дяди Миши, чтобы тот отвёз его к фельдшеру проверять голову. А может и не к фельдшеру — в те времена с “нездоровыми идеями” разбирались быстро и без лишних разговоров.
Он вздохнул и отошёл к окну, делая вид, что рассматривает утренний пейзаж. Стекло было покрыто толстым слоем льда, но в одном месте удалось отковырять прозрачный пятачок. За ним белела бескрайняя тайга, застывшая в морозном безмолвии.
Наконец, всё было готово. Группа выстроилась у выхода. Лыжи вставлены в крепления, палки в руках, рюкзаки плотно сидят на спинах. Игорь Дятлов окинул всех взглядом — быстрым, оценивающим, командирским.
— Все готовы?
— Готовы, — ответили они практически хором, на лицах играли улыбки, как у людей готовящихся увидеть, что-то очень важное в своей жизни.
Игорь повернулся к Юре, который стоял чуть поодаль, опираясь на костыль, который ему соорудили из ветки. Лицо командира смягчилось.
— Юра, ты не расстраивайся. Главное — здоровье. Ногу вылечишь — ещё сто походов будет.
— Сто два, — поправил его Кривонищенко с улыбкой. — Мы за тебя и твою сотню пройдём.
— Обязательно пройдём, — добавил Колеватов, похлопав Юру по плечу. — А потом вернёмся и всё расскажем. Каждый привал, каждую ночёвку. Будешь знать всё до мелочей.
— И фотографии сделаем, — сказал Тибо-Бриньоль, который держал в руках небольшой фотоаппарат. — Ты будешь смотреть и жалеть, что не пошёл. Но это будет хорошая зависть.
Юра выдавил из себя улыбку, но она получилась кривой, натянутой. Глаза остались грустными, и Артём видел, как тот смотрит на друзей — жадно, будто запоминая каждую чёрточку, каждую морщинку на лицах.
— Вы главное… — начал Юра и запнулся. — Вы берегите себя там. Ладно? Не рискуйте по-пустому.
— Мы всегда рискуем по делу, — усмехнулся Золотарёв. — Не впервой.
Дятлов подошёл к Артёму и протянул руку.
— Спасибо, что составил компанию, хоть и случайно. Надеюсь, свою семью найдёшь. А ногу береги — в тайге это не шутка.
— Спасибо, — сказал Артём, пожимая крепкую, тёплую ладонь. — Удачи вам.
Они пожали друг другу руки — все по очереди, по-мужски, молча. Зина и Люда тоже подошли, сказали тёплые слова, пожелали скорейшей встречи с родными. Артём кивнул, чувствуя, как внутри всё сжимается.
