— Всем в землянку! — проревел он, отступая к укрытию.
Гекат схватил Беду за руку и потащил за собой, прикрывая её спиной. Сургут, стиснув зубы от боли, отстреливался на ходу.
Из кустов выскочило ещё три таких же тушкана. Их длинные задние лапы позволяли делать просто огромные прыжки. Один из них вцепился зубами в ствол «Сайги», едва не вырвав ружьё из рук охотника.
— Ах ты, тварь! — Саныч ударил зверя прикладом по морде.
Беда дрожащими руками заряжала обрез, который ей успел кинуть дедок. Вдруг один из тушканов прыгнул прямо на крышу землянки, его когти заскребли по жести.
— Док! — закричала она. — Они… они не должны быть такими здоровыми!
— В Зоне всё может! — рявкнул Сергеевич, выстрелив почти в упор в морду очередного зверя. — Я говорил: пустоши меняют всех, Зона меняется, и нам нужно привыкать. Или сравнять тут всё с землёй. Но кто меня слушает…
Гекат заметил странность — тушканы не атаковали всех сразу. Они действовали… почти согласованно. Один отвлекал, другие заходили с флангов.
— А они поумнели, даже вон, в команде работают! — предупредил он, отстреливаясь.
Сургут, прислонившись спиной к стене землянки, вдруг почувствовал, как что-то тёплое и липкое капнуло ему на плечо. Он медленно поднял голову.
Над ним, свесившись с крыши, висел самый крупный тушкан. Его глаза слегка светились в наступающей темноте, а из пасти капала слюна.
— Ну нет, я твоим обедом, друг мой, не стану, — прошептал Сургут и выстрелил прямо в эту пасть.
Зверь свалился замертво, но его сородичи, словно обезумев, ускорили атаку.
— Всем внутрь! — скомандовал Саныч, отступая к двери.
Они втиснулись в тесную землянку. Гекат и Саныч забаррикадировали дверь столом. Снаружи раздавалось яростное царапанье и визг.
— На сколько нас хватит? — спросила Беда, перезаряжая обрез.
— До утра, — ответил Саныч, вытирая пот со лба. — Они ночные животные, поутру уйдут. Так каждый день. Не успел вам рассказать.
Сергеевич прислушался к звукам снаружи:
— Они там что, окружить нас задумали?
Наступила тишина. Лишь ветер шелестел листьями снаружи.
— Я ж тебе говорю, — прошептал Саныч. — Они хитрые стали, умные. Как пришли оттуда, — он мотнул головой в сторону пустошей, — так и поумнели.
Гекат прильнул к щели в двери:
— Один остался. Сидит в кустах и смотрит.
— Как юнец, что бдит за миловидной соседкой, — добавил Сургут. — Ну и пакость же…
Беда дрожала:
— Они… они ведь не должны так себя вести…
Саныч тяжело вздохнул:
— Должны, не должны… В Зоне свои правила. И они меняются с ужасающей скоростью, девочка. Скоро людям места тут совсем не останется. Раньше и люди мутантами реже становились. Этот мир сходит с ума.
Они просидели так до рассвета. Когда первые лучи солнца осветили поляну, тушканы и правда исчезли. Лишь кровавые полосы на земле напоминали о ночной схватке.
Саныч первым вышел наружу, осматривая местность:
— Ушли… Но они вернутся вечером. Нам пора. Неча тут рассиживаться. Нас Чёрный ждёт.
Сургут, держась за рёбра, подошёл к убитому тушкану:
— И что это за хрень?
Зверь был размером с крупную собаку. Его шкура покрыта странными наростами.
— Новый мутант, — пробормотал Сергеевич. — Точнее, не так: старый, но изменившийся.
Беда отвернулась:
— Они смотрели на нас… как будто понимали, знали, что мы будем делать.
Гекат мрачно добавил:
— И ненавидели. Хотя как можно ненавидеть свой обед?
Саныч пнул тушку ногой:
— Юрий Сергеевич, — Беда догнала Дока, шагавшего впереди, — а почему пустоши так меняют всё? Это из-за пространственно-временного искривления?
Мужчина замедлил шаг, его пальцы нервно постукивали по крышке дозиметра.
— Частично да, — ответил он, протирая запотевшие очки. — Но дело не только в этом. Видишь ли… — Он сделал паузу, подбирая слова. — Пустоши — это как живой организм. Только вместо клеток — аномалии, а вместо ДНК — пси-излучение.
Сургут, шагавший рядом, хмыкнул:
— Значит, мы сейчас как бактерии в этой чашке Петри?
— Хуже, — проворчал Саныч, поправляя «Сайгу» на плече. — Бактерии хотя бы понимают, где верх, а где низ. А тут сегодня гравитация одна, завтра — другая. В прошлом году видел, как камни в небо поплыли, а земля кверху корнями траву вывернула. И ведь нигде, кроме пустошей и приграничных зон к ним, такого нет. Это здесь мир окончательно сошёл с ума.
Гекат, шедший впереди, обернулся:
— Главное — не останавливаться. В Зоне застыть — значит измениться. Ну, мне так кажется. Вот в пустошах всё стоит. И смотрите, что творится.
— И что, город тоже меняется? — спросила Беда, глядя на виднеющиеся вдали очертания Припяти.
Сергеевич тяжело вздохнул:
— Город — это отдельная история. Он не просто меняется. Он как будто из другой реальности. Я несколько раз видел фантомы из восемьдесят шестого. И казалось — шагни, и ты там. Но я не рискнул.
— А если попасть туда, то обратно уже не вернуться, ведь верно? — предположила Беда.
— Скорее всего, да, — сказал Док. — Ведь там нет этого сумасшествия. Ну или, возможно, ты просто исчезнешь в небытие. В материи, которой нет.
Саныч хрипло рассмеялся:
— Зато артефакты новые какие, без них многое невозможно… Если, конечно, выживешь, чтобы их использовать.
Они шли дальше, и с каждым шагом очертания города становились четче. Высокие серые дома, пустые глазницы окон, дороги, ведущие в никуда…
— Ну что, — Сургут щёлкнул предохранителем на автомате, — добро пожаловать в самое безумное место на земле.
Гекат мрачно добавил:
— Да, ещё бы бывших друзей не встретить. А то боюсь, от нас одни рожки да ножки останутся.
Беда посмотрела на город, затем на своих спутников:
— А Чёрный нас разве не встретит?
— Нет, — честно ответил Сергеевич. — Думаю, нет. Он, конечно, знает, что мы идём. Но у него сейчас есть другие заботы.
— А нам предстоит пройти… — договорить он не успел. Сверху, с ближайшей крыши, на асфальт спрыгнул снорк.
Снорк замер на мгновение, его морда в старом, местами драном противогазе повернулась к группе, стекла окуляров тускло блестнули в неярком свете. Короткий, оборванный шланг дёрнулся, втягивая воздух с хриплым присвистом.
— Тише… — прошептал Сергеевич, медленно опуская руку к пистолету. — Без резких движений.
Но снорк уже рванул вперёд — не по прямой, а зигзагом, как пьяный, но страшно быстрый. Его движения были неестественными, дёргаными.
Сургут выстрелил первым. Пуля чиркнула по плечу мутанта, но тот даже не замедлился. Лишь струйка крови окрасила драную тельняшку.
— Ну и живучая ж ты, тварь, — выругался разведчик.
Гекат отпрыгнул в сторону, пытаясь зайти сбоку, но снорк резко развернулся, и его рука — длинная, с растопыренными пальцами — рванулась к лицу фанатика. Тот едва успел отклониться, но когти всё равно оставили на щеке три кровавых полосы.
— Чуть пиратом не сделал, — зашипел он, отступая.
Беда не стреляла. Она ждала. Искала нужный момент.
Снорк снова кинулся вперёд, и в этот момент она рванулась навстречу. Нож блеснул в тусклом луче солнца, вонзился скользнув по обтянутой чёрной резиной черепушке и вошёл, не в голову, а в основание черепа. Лезвие вонзилось в резину противогаза, скользнуло по ней, и удар получился смазанным. Мутант взвыл, захлёбываясь в этом вое. Но не остановился.
Его когтистая лапа впилась в плечо Беды, длинные ногти прорвали ткань горки, царапнули кожу. Она вскрикнула, но нож не отпустила, провернула его и наконец нашла сочленение — место, где череп крепился к позвоночнику.
Снорк забился, захрипел, его движения стали резкими, хаотичными. Он метнулся в сторону, заскрежетал когтями по асфальту. Выгнулся дугой.
— Ну что, стоите! — крикнул Сергеевич.
Сургут всадил три пули в спину мутанта. Гекат — ещё две в голову.
Снорк рухнул на асфальт, всё ещё дёргаясь. Его пальцы скребли по земле, словно пытались вцепиться в саму жизнь, удержать в себе капли утекающей крови. И затих.
