Нина бы сопротивлялась. Её единственной силой была сила воли.
Она была юной смертной, от которой отвернулись Древние. Единственной, кто побывал в Источнике и остался человеком. Неукротимой душой, которая не просто попыталась — а на самом деле сбежала от самого Владыки Каела. Она встречала опасности и невзгоды с такой силой духа, что многие монархи этого кошмарного царства выглядели бы жалко рядом с ней.
Единственная причина убить её — причинить боль мне. Это был акт злобы, не более того!
Всё дело было в их ненависти ко мне, я знал это. Это был единственно возможный ответ на вопрос, почему они это сделали. Нина была лишь жертвой в их давней и предательской вражде против меня.
Разве они не видели, что я желал спасти этот мир? Что я хотел исправить то, что совершил?
Что-то всё ещё казалось мне неправильным. Неужели это было лишь для того, чтобы оскорбить меня? Был ли это их гнев из-за того, что я мог обрести утешение в чьей-то компании, что привело их к этому?
Нет. Я отверг идею, что они могли забрать её жизнь лишь потому, что я избрал Нину для себя. Это было слишком мелочно и по-детски, даже для инфантильного простака вроде Владыки Каела.
Разве что ценность Нины для меня была куда большей, чем просто наложницы.
Как они могли узнать? Я даже самому себе не признавался в этой правде, даже в уединении собственных мыслей.
Глубокое чувство ужаса охватило меня. Тот самый миг адреналина, когда тебя ловят на лжи. Как такое могло быть? Нет. Никто в этом мире не знал о том, что я чувствовал к Нине или о том, что она действительно значила для меня. Я даже мысли об этом не допускал, не говоря уже о том, чтобы произнести вслух. Сама Нина оставалась в неведении, не говоря уже о Владыке Каеле.
Я опустился на колено рядом с ней и протянул руку в перчатке, чтобы осторожно закрыть её невидящие глаза. Я провёл подушечкой большого пальца по её губам, стирая с них остатки засохшей крови.
Я потянулся к её шее и осторожно снял с неё стеклянный кокон, что был подарен ей идиотом-торговцем на рынке. Маленький фальшивый светлячок внутри блаженно мигал, довольный и безразличный в своём бездумном существовании к трагедии, свидетелем которой он стал.
Я накинул цепочку себе на шею и на мгновение рассмотрел крошечную, жалкую сферу магии. Торговец, который её создал, настаивал, что у них есть настроения. Характеры. Она довольна, только когда одна, утверждал торговец. Счастлива, только когда изолирована и вдали от остальных.
Как же хотелось верить, что этот маленький магический шарик в футляре — живой и обладает душой. Или хотя бы притвориться, что это настоящее насекомое. Но я-то знал правду. Я понимал, насколько это вера бессмысленна. Хотя мне тоже, как никому другому, хотелось в неё поверить.
Фальшивое насекомое станет подходящим напоминанием о смерти Нины. Напоминанием о тщетности надежды и о том, что я всегда буду один. Я спрятал кулон под рубашку.
Я осторожно отвёл волосы с лица Нины своей когтистой рукавицей. Нина при жизни была — и осталась после смерти — единственной, кого Древние не смогли подчинить.
В отличие от неё, я, даже ненавидя их, всё равно им служил. Я безропотно признавал их превосходство и пользовался их силой, как своей. Меня до сих пор преследуют сны: палящее солнце, песок, который впивается в свежие раны на спине. Эти воспоминания будят меня по ночам. Всё, что они мне принесли — боль и страдания, которые длились, наверное, тысячи лет, пока я был их «любимым сыном», — навсегда привязало меня к ним. Я всегда буду принадлежать им.
Нина — нет.
Нина принадлежала только себе.
Свободная от слияния потоков, что невидимо кружились в этом умирающем мире, она могла видеть и судить всё так, как сама выбирала. Она не преклоняла колени передо мной как перед королём лишь потому, что меня так провозгласили. Она не склонялась перед приговором Владыки Каела о казни лишь потому, что Древние сочли его праведным.
Нина всегда принадлежала только себе — и жила, и умерла она именно так. Именно эту внутреннюю свободу я в ней так ценил. Она была для меня как тихое озеро, в котором я мог найти покой посреди огненного хаоса моего разума. Потому что на неё нельзя было повлиять. Никакие силы — ни судьба, ни принуждение — не могли ею управлять.
Пусть Древние будут прокляты в своей тюрьме, пока этот мир не перестанет существовать.
Ибо я любил её.
Я возжелал её, когда увидел, как она, сброшенная в лесу с лошади, поднялась и встретила все обрушившиеся на неё невзгоды с гордо поднятой головой.
Я обожал её, когда в ответ на мою страсть она отвечала мне одним лишь презрением.
Я жаждал её, когда в её глазах читался и страх, и влечение ко мне.
А когда она проявила ко мне сострадание — я был полностью очарован.
Но когда я впервые увидел её — во сне, когда она потянулась коснуться моей маски, пока я лежал в своём склепе, — моё сердце уже принадлежало ей.
Могла ли ты почувствовать то же самое?
Я никогда не узнаю этого. Ибо теперь она лежит мёртвой.
Такая трата. Какой позор, что я уничтожу до последнего каждого из этих предателей за этот лживый акт варварства.
Я любил Нину. Я не был бессердечным, бездушным монстром, каким многие меня считали. Им было проще так думать, и зачастую я находил убежище в их осуждении. Да, я был зверем. Я был уродом, горгульей, исчадием ада. Ничтожным тираном, чьи грехи прокляли эту вселенную на судьбу худшую, чем смерть.
Неужели поэтому Владыка Каел убил Нину? Чтобы забрать у меня то, что я украл у воина столько лет назад? Как Владыка Каел мог узнать слова, которые я не произносил даже самому себе до этого самого момента? Как он мог разгадать истину, что теперь крутилась, словно кинжал, в моём животе?
Здесь замешано нечто большее.
Я поднял Нину на руки. Безжизненная и обмякшая, она была не более чем плотью и костями. Я отнесу её обратно к Древним. Ибо раз уж они сочли нужным направить её на этот путь, я позабочусь о том, чтобы они сохранили доказательство своей работы.
Секрет мотивов Владыки Каела вращался вокруг Сайласа. Не столько из-за его участия в разработке этой схемы, но из-за его согласия. Если Жрец с кровоточащим сердцем осудил это бедное дитя на смерть, это означало, что он считал это каким-то великим делом. Или, по крайней мере, видимостью такового.
Неужели Владыка Каел был настолько глуп, что думал, будто в сердце девушки бьётся какая-то великая тайна, способная разрушить этот мир? Разве он не видел её такой, какой она была?
Она была безобидной.
Глава 31
Сайлас
Я почувствовал приближение тёмного присутствия за мгновение до того, как оно материализовалось в стенах Святилища. Я знал — великий Король во Тьме уже переступил порог Собора. Склонив голову в молитве, он продолжал стоять на коленях у самого края Источника Вечных, того великого и светящегося озера крови, что было источником нашей силы и самой жизни. Сегодня я не обращался к алтарю с мольбами. Мне хотелось надеяться, что Вечные услышат мои слова громче и яснее, если я буду взывать к ним прямо у их темницы.
Если Самир пришёл сюда, значит, дело было завершено.
«Прости нас, дитя», — мысленно умолял я её душу, где бы она теперь ни находилась. Я надеялся, что она пересекла барьер и обрела собственный мир загробной жизни.
Шаги за моей спиной заставили меня подняться с колен. Обернувшись, я застыл на месте. На верхней площадке лестницы, ведущей к помосту, стоял Самир. Он был не один. В руках он нёс безжизненное тело юной девушки. Прошло уже несколько часов с тех пор, как Владыка Каел отправился завершить то, на что был обречён с самого момента, когда Нину отвергли сами Вечные. И вот теперь Самир принёс её сюда, чтобы похоронить так, словно она была одной из нас.
— Оставь нас, — голос Самира был невозможно прочесть.
— Мой повелитель… — я склонил голову в почтительном поклоне.
— Иди к своей жене. Ибо с наступлением завтрашнего дня этот мир придёт к концу.
