Второе кресло, уничтоженное им сегодня вечером, уже громко потрескивало в огне. Ткань и дерево быстро обращались в пепел и дым. Лучше кресло, чем я, — мрачно промелькнуло у меня в голове. Тлеющие угольки обивки подхватывались горячим воздухом и уносились вверх к потолку, кружась в воздухе. Его тёмные глаза были устремлены прямо на пламя, но взгляд при этом оставался усталым, пустым, отсутствующим, невидящим.
Перекинув руку через его широкое плечо, я мягко прижала его к себе. Продолжала медленно перебирать его волосы пальцами, гладить, успокаивать.
Пять тысяч лет он был совершенно один. Пять тысяч! Мой разум категорически отказывался постигать эту цифру. Он был старше пирамид в Гизе. Старше большей части всей письменной истории человечества. Если бы он был на Земле всё это бесконечное время, он мог бы своими глазами наблюдать рождение и гибель целых империй. Взлёт и падение цивилизаций.
Было совершенно невозможно представить, каково это — прожить так долго. Вынести вечность в одиночестве. Возможно, и мне когда-нибудь предстоит это узнать. Возможно, впереди у меня тоже пять тысяч лет жизни. Что станет с моим рассудком за такое невероятное время? Владыка Каел погрузился в ярость, жестокость и похоть. Самир был поглощён безумием и одиночеством. Они оба сломались по-своему.
Все эти бесконечные годы он был полностью лишён любви. Провёл их в абсолютном одиночестве. И лишь обожание слуг и льстецов заполняло пустоту в его душе. Неудивительно, что, услышав мои слова сейчас, он просто не мог поверить в их реальность. Не мог принять их как правду.
И вот я держала его. Гладила по волосам. Изо всех сил старалась утешить. Когда я тихо начала ему напевать какую-то старую колыбельную, его глаза медленно закрылись. Глубокая морщинка на лбу постепенно разгладилась. Мы провели так несколько долгих минут, просто слушая, как горит и потрескивает кресло в камине. Я смотрела на него сверху вниз, и мне даже показалось, что он уснул.
Наклонившись пониже, я осторожно коснулась губами его виска. В ответ, он тихо, почти неслышно вздохнул. Значит, он не спал. Просто погрузился глубоко в свои мрачные мысли.
— Внутри меня лишь тьма и пустота. Боль — вот что скрепляет моё существо, что даёт мне чувствовать себя живым. Эти страдания, острые как шипы, — моё единственное пристанище. Не отнимай их. Для меня мучение — и есть жизнь.
Он произнёс это как цитату. Тихим, едва слышным над треском огня голосом. Это звучало почти как древнее стихотворение. Был в этих словах какой-то ритм, какая-то печальная музыка.
— Откуда это? — спросила я тихо, не переставая нежно гладить его волосы.
— Из давно забытого прошлого.
Вечные, сразу же предположила я. Я знала, что они были жестокими, невероятно древними, ненавидящими всё живое. Сайлас намекал на это, да и в той книге, что я читала в библиотеке, говорилось, что на их фоне даже Самир выглядел святым. Возможно, он предпочёл забыть то, что они с ним сделали когда-то. Но следы их чудовищных деяний остались с ним даже спустя всё это невероятное время. Они что-то в нём безвозвратно уничтожили. И я только сейчас начинала понимать, что именно. Они сделали его тем, кем он был теперь.
— Стрекоза? — тихо, очень устало окликнул он меня.
— Да?
— Я люблю тебя.
Я слабо, печально улыбнулась и снова наклонилась. Нежно поцеловала его в щёку.
— Я тоже люблю тебя, Самир. Очень сильно люблю.
Он снова закрыл глаза, словно изо всех сил борясь с надвигающимся сном.
— Каждый раз, закрывая веки, я думаю — открою их и увижу, что тебя больше нет, — проговорил он. Его голос звучал так, будто он находился за миллион километров отсюда. Будто говорил из какого-то другого мира.
— Я никуда не уйду, — искренне пообещала я. — Обещаю тебе.
— Посмотрим, — негромко возразил он. Но это был уже сонный, бормочущий звук. Слишком несвязный, чтобы быть по-настоящему осознанным. Он засыпал прямо у меня на коленях. Я внимательно следила, как его дыхание медленно выравнивается. Как напряжение постепенно, волна за волной, покидает его измождённое тело.
Самир всегда должен был иметь последнее слово в разговоре. Я тихо усмехнулась про себя, с нежностью глядя на него сверху вниз. Я осторожно прислонилась головой к его плечу. Вскоре и мои собственные глаза начали медленно слипаться. Он был таким тёплым. Жар от пылающего камина приятно согревал нас обоих и мягко убаюкивал меня. Не было никакого спасения от этого человека — прекрасного и сломленного, трагичного монстра, которого, теперь я это честно признавала перед собой, я любила так глубоко и безоговорочно.
Мы не могли знать наверняка, что именно ждёт нас в будущем. Но одно было совершенно точно и ясно: я не собиралась никуда уходить от него.
Глава 9
Самир
Любовь.
Она произнесла это слово — любовь.
Всё, что было после, помнилось мне смутно, словно сквозь густой туман. Эти слова, которых я ждал всю свою жизнь, стали тем самым порогом, за которым начался хаос. Я знал, что это не был простой обморок. Безумие — болезнь коварная, подкрадывающаяся изнутри.
Я очнулся на полу, лёжа на боку, а моя голова покоилась на коленях у Нины. Я раскинулся вокруг неё, словно огромный ручной кот. Моя стрекоза держала меня на коленях, как ребёнка, а её голова лежала у меня на плече. Когда я повернулся, чтобы взглянуть на неё, волнистые пряди её белокурых волос скрывали черты лица, безмятежные в своём сне.
Бедная моя дорогая. Я подверг её суровому испытанию в суде. И, как всегда, она превзошла все мои ожидания. Даже когда я загнал её в угол, вынуждая оправдать моё преступление — убийство того мальчишки, — она в ответ вонзила нож мне в рёбра, заставив сказать правду о смерти Влада. Я пришёл в ярость, я был за гранью гнева, но в то же время испытывал безмерную гордость. У этой стрекозы оказались острые жала, и она не замедлила пустить их в ход для самозащиты. Даже против меня.
Отлично.
Именно в этом и был смысл всей моей затеи с той клеткой, в которую я её поместил. Хотя держать её в качестве игрушки было бы забавно какое-то время, у меня не было ни малейшего желания сломить тот дух, что в ней жил.
Я улыбнулся и приподнял руку, чтобы нежно завести прядь её волос за ухо. Эти лазурные узоры на её лице — я никогда не перестану ими восхищаться. Я поймал себя на том, что вновь, как это часто со мной бывало, разглядывал её с изумлением. Её стойкость, её страсть, её непоколебимая верность собственным моральным принципам и трезвым идеалам. Но больше всего меня поражало её сострадание.
Когда-нибудь оно станет её концом, я это знал. Нежность, наполнявшая её сердце, принесёт ей больше вреда, чем пользы, и со временем уничтожит её. Я мог лишь молить о том, чтобы этот день не наступал как можно дольше. И чтобы не моей руке было суждено его приблизить.
Она смотрела мне в глаза — вглядывалась в мои черты, чего не делал никто с тех самых пор, как Древние покинули этот мир, — и говорила, что любит меня. Как такое возможно, я не знал. Однако я не сомневался в правдивости её слов. Она не из тех, кто бросается словами на ветер. Скорее уж, она была чересчур откровенна со мной и слишком легко выдавала свои чувства.
Я знал с той самой минуты, как впервые увидел её, что она мною очарована. Уже с нашей первой встречи в моих снах я понимал: она была напугана, но при этом оказалась в моих сетях. Как же я наслаждался, терзая её, играя её желаниями и сомнениями, чтобы окончательно заманить в свои руки. Да, то, что она до сих пор бледнеет и таращит глаза в мои самые мрачные моменты, доставляло мне неизъяснимое удовольствие. Я буду преследовать её, как дьявол, сидящий у неё на плече, до самого того мгновения, пока не вернусь к тем проклятым созданиям, что создали меня.
Теперь всё изменилось. С теми словами, что она произнесла, мир стал совсем иным. Раньше, если бы Нина решила уйти от меня, я бы молча принял этот удар и оплакивал её потерю в одиночестве. Но теперь я понимал, что более не смогу принять её отказ. Если бы она оттолкнула меня, если бы приказала уйти, я бы не вынес этого. Лучше уж смерть, быть пожираемый червями, чем допустить, чтобы этот день настал.
