— Аглаша, сходи посмотри заднюю дверь. Может, она открыта. Или ее проще взломать.
Скоморошка поскакала за угол. Вслед за ней потянулись все остальные, нагруженные кто чем. Уже как бы понятно, что конкретно эту дверь нам никто не откроет, чего под ней толпиться? Нет — так хотя бы в прицерковных сараях до утра разместимся.
Я спустился с крыльца последним. Машинально оглянулся.
Дверь в церковь была открыта.
Она не просто бесшумно открылась — в ней стоял отец Азарий. Молча смотревший на меня, замершего у подножия крыльца.
Молча?
До меня доносились слова, которые быстро шептал священник. Слова неизвестные, незнакомые, но, каким-то шестым, седьмым, десятым чувством, я понял, что это такое.
Отец Азарий произносил Мертвое Слово. Слово, которое меня сейчас убьет, стоит ему развести руки. Я сейчас умру. Потому что от Мертвого Слова нельзя увернуться, спрятаться, укрыться, убежать. Можно только его перебить, но чем? Я не знаю, что нужно успеть сказать в те несколько секунд, которые остались мне, чтобы отец Азарий не стал меня убивать.
Что тут можно сказать? Что? ЧТО?
Священник начал разводить руки…
Глава 35
— Я — Осетровский, — произнес я.
И, видимо, угадал. Не со словами, кто в такой ситуации к словам будет прислушиваться, понятно, что тот, кому до смерти секунда осталась, что угодно тебе скажет. Я угадал с интонацией. Не истеричный вскрик испуганного, не шепот смертельно испуганного, не презрительное бросание через губу, мол, я боярин, а ты, быдло, кто. Спокойный, ровный тон человека, который вот уже сотый раз проходит через проходную принадлежащего ему предприятия, а охранник по прежнему спрашивает фамилию. Не потому что такой тупой, а потому что так положено. Молодец, службу блюдет.
Видимо, эта поощрительная нотка тоже проскользнула в моем голосе.
Отец Азарий запнулся и Слово развеялось.
— Осетровские мертвы, — сказал он, но я отчетливо уловил неуверенность.
— Не все. Я — жив. Я — Викентий Осетровский.
— Он же младенцем был… — растерянность все еще ощущалась.
— Ну так восемнадцать лет прошло. Ты что ж, думал, что я все это время младенцем ползать буду?
Из-за угла послышались голоса девчонок, видимо, отец Азарий надежно забаррикадировался, и через черный ход тоже пройти не удалось.
— Пропусти нас, не на крыльце же стоять.
Не знаю, получилось ли в этот раз изобразить спокойное распоряжение хозяина слуге — а то, что священник был личный осетровский, это бесспорно — или вышла простая вежливая просьба, но отец Азарий, секунду поколебавшись, отошел в сторону:
— Входите.
Девчонки высыпали из-за угла и застыли, переводя взгляд с меня на священника и обратно. Видимо, мы не выглядели как два друга, скорее, наши стойки походили на дуэльные.
— Девочки, отец Азарий любезно согласился предоставить нам убежище.
— Дяденька, дайте водички попить… — пробурчал священник, возвращаясь к своему обычному поведению сварливого старика.
— Так уж получилось, — развел руками я, — Нам от Морозовых надо скрыться.
Глаза Азария яростно сверкнули из-под бровей. И, судя по этому блеску в моей команде только что прибавился еще один человек. Человек, который не просто даст нам убежище, но и сдохнет за род Осетровских, сжав клыки на кадыке кого-то из Морозовых.
* * *
Хотя, нет, верность отца Азария я несколько переоценил. Вернее, не его верность Осетровским, она сомнений не вызывала, а его верность лично мне. Вернее, не его верность лично мне, а его веру в то, что я и есть Осетровский.
Когда мы кое-как разместились в подсобных помещениях — церкви все же не предназначены для того, чтобы в них жила целая толпа — я поймал на себе задумчивый взгляд отца Азария.
— Что?
— Викентий…
Викентий, значит. Без отчества, значит.
— Викентий, — спокойно кивнул я, — Викентий Георгиевич.
Хорошо, хоть вовремя вспомнил, как моего отца зовут. Не того, что во Пскове, тот, получается, приемный, а настоящего, Осетровского.
— Это чей же ты? Ольгин?
Проверить он меня решил, ага.
— Иринин. Ирина Борисовна мою мать звали. Говорят, я на нее похож. Разве не заметно?
Я и вправду на мать похож. Забавно, но это мне и в том мире говорили и в этом.
— Так я ее и не помню совсем… — чуть растерялся отец Азарий.
Он, похоже, все не мог выбрать линию поведения со мной. С одной стороны — вроде как бы и последний из рода, то есть, считай, хозяин. А с другой — хрен меня знает, не самозванец ли я. Вот его и колыхало, от ворчливости до некой подобострастности.
— Отец Азарий, я тебя прекрасно понимаю…
Мы с ним стояли у одного из узких церковных окон. Слева на стене висела икона… какого-то святого… а справа — икона… еще какого-то святого… А, нет, это Георгий Победоносец, вон он, змея колет.
— Пришел какой-то тип, до этого англичанином назывался, сейчас и вовсе последним из рода Осетровских представился. Девок кучу привел, просит убежища и вообще…
Про то, что мне нужен вход в подземелья, я пока не говорил. Сначала нужно все же добиться доверия, убедить его в том, что я и вправду — Осетровский. Правда, как это сделать, я пока не знаю.
— Но я не поверю, что у Осетровских не было какого-то способа узнавать своих.
А вдруг и вправду не было, обожгла внезапная мысль. Род-то — молодой, ему лет сто от силы, вполне может быть, что никто в роду не пропадал и не находился, необходимости определять бастардов и прижитых не от мужа тоже могло не возникнуть.
Отец Азарий задумался. Проводил взглядом прошедшую мимо нас Диту, непривычно тихую и бледную. Оно и понятно — бесовка в церкви. И пусть в человеческом теле она сюда может войти, но ощущает себя, наверное, как кошка на выставке собак.
Священник посмотрел как она прошла мимо нас, мимо двери в крипту…
— Есть, — повернулся он ко мне, — Есть один такой способ!
* * *
Забавно. Я не знал, как намекнуть Азарию, что мне нужен вход в подземелья — а он сам привел меня к нему.
Он провел меня в крипту, мы прошли мимо захоронений предков и вообще родни — гробик с моим именем вновь вызвал неприятные мурашки на спине — и подошли к торцовой стене.
— Вот здесь, — с забавной смесью предвкушаемой радости и настороженности произнес священник, — тайный ход в родовые подземелья Осетровских. Чтобы его открыть…
Мог бы и не продолжать. Точно так же, как и тот, что в подвалах Дома — завязан на кровь, а, значит, я смогу его открыть. Надо же, от второй неудачной попытки проникнуть к Источнику оказывается, есть своя польза. Так бы я сейчас люто боялся, что ход меня не опознает. Но — бояться нечего, уже проверено.
Не слушая, что там священник скажет дальше, я приложил руку к стене — и на ней, на стене, понятно, не на руке, вспыхнул зеленым радиоактивным светом круг тайного прохода. Ага, вот и он, силуэт ладони, сюда нужно ее приложить…
Чмокнуло, и в стене возник круглый проход в темноту. За моей спиной лязгнуло.
— Викентий Георгиевич!
Я оглянулся. Отец Азарий упал на колени, рядом лежал пистолет — и где только прятал? — в глазах старика-священника горел огонь неописуемого счастья. Счастья человека, который наконец-то нашел своего хозяина… нет-нет, не хозяина, не было в нем ничего холуйского, холопского… впрочем, сейчас на Руси ни в том, ни в другом слове не было негативного значения. Как в современном «сотрудник, работник» — просто обозначение человека, который на тебя работает. Но я не представляю работника, который так бы радовался возвращению начальника, скорее, это была радость от обретения давно пропавшего родственника… От обретения семьи.
А ведь он уже давным-давно живет один. Без семьи, без родни. Один.
Я наклонился и поднял пистолет. Хорошая штука, качественная. Изогнутая ручка, набалдашник на рукояти, кремневый замок. Никакой резьбы и узоров, простая, функциональная вещь. Порох на полке, курок взведен — только стреляй.
