— Неважно, что ты следуешь своему глупому догмату безоговорочно, ты жестоко отнял у меня нечто бесценное. И я этого так просто не оставлю.
— Ты даже не можешь отрицать этого, Самир. Пф-ф, — Золтан небрежно отмахнулся от меня рукой. — Ты всё равно опоздал. Я умертвил собственного регента своими руками. Я отправил твою королеву в Гробницу Вечных навечно. И теперь я полностью сдаюсь на милость правосудия.
— Правосудия? — я громко рассмеялся, и смех мой был тёмен и страшен, а сам я замер неподвижно, готовый шагнуть к ангелу. Мне искренне нравилось, как гулко и зловеще стучали по холодному каменному полу подошвы моих лакированных туфель. Они словно отсчитывали последние короткие мгновения перед неминуемой страшной участью ангела. — Ты серьёзно думаешь, я просто упрячу тебя в тёмную темницу? Ты действительно думаешь, я всего лишь отниму твои крылья и наложу проклятье, чтобы они не отросли вновь, как я некогда жестоко поступил с языком Владыки Каела? — Я отчётливо почувствовал, как яркое пламя окутало мою руку, пока я медленно приближался к ангелу. — Нет, Золтан. Никакого справедливого суда за твои чудовищные злодеяния не будет вообще. Никакая камера пыток тебя не ждёт впереди.
Золтан неуверенно отступил на шаг назад, и это был самый первый явный признак того, что он начал нервничать.
— Ты не посмеешь сделать это, — испуганно прошептал ангел. — Ты ведь прекрасно понимаешь, о чём говоришь! Ты точно знаешь, что случится, если ты всё-таки это сделаешь!
— Чтобы спасти её? — за моей тёмной маской медленно расползлась широкая улыбка. Ничто больше не имело никакого значения. Совершенно ничто. — Я готов обратить абсолютно всё в пылающий прах.
Глава 31
Самир
— Ты был моим другом, — прошептал я, отрывая ладонь от обугленных останков лица ангела.
Пепел и запах жжёной плоти висели в воздухе. Я сорвал с него маску и вгляделся в черты Золтана — искажённые ужасом и болью. Смерть не была милосердной к нему. Теперь, когда я видел его истинное лицо, память воскресила в моём сознании образ из давно забытых времён. Из тех дней, когда Вечные ещё ходили по земле, когда солнце палило невыносимо, а песчаные бури обжигали плоть. Когда мы с Золтаном были молоды и ещё верили, что можем изменить этот мир к лучшему.
Золтан всегда был прекрасен. Высокий, светлоликий, с глазами цвета летнего неба. Теперь же его лик был опалён огнём, а череп — опустошён. Для таких древних, как мы с ним, для настоящих чудовищ, уничтожить знаки ангелов не составляло никакого труда. Мы знали все слабости, все тайные точки, куда нужно нанести удар. Сколько же душ принёс я за свои пять тысяч лет на алтарь вечности? Слишком много, чтобы сосчитать. Слишком много, чтобы помнить их лица.
Перед смертью Золтан умолял о свободе. Не о своей — о свободе мира от того, что я задумал. Он взывал к моей жалости и милосердию, он проклинал меня, пытаясь образумить. Его голос срывался, становился хриплым от криков. Он кричал, что то, что я задумал, погубит весь мир. Что я обреку на смерть миллионы невинных. Я предложил ему последний шанс — отпустить Нину. Освободить её от оков, которыми он сковал её душу. Но его вера оказалась выше всего. Выше собственной жизни. Выше судьбы всего мира. Выше разума и милосердия.
— Пусть они поглотят твою душу! — прохрипел Золтан, прежде чем я нанёс последний удар.
Что ж, пусть.
Всё это должно закончиться. Так или иначе.
Дважды в моей жизни счастье касалось меня своим лёгким крылом — всего лишь мимолётное прикосновение, дарующее ощущение целостности. Ощущение того, что я наконец нашёл своё место в этом мире. И дважды у меня это отнимали. Сначала, когда убили Нину, вырвав её из моих рук, а затем — от руки этого фанатика, что теперь лежал мёртвым у моих ног.
Я больше не позволю себе страдать. Я больше не позволю этому миру ранить меня. Для меня этот мир не стоит спасения, если в нём нет её. Если её нет рядом, улыбающейся, с твёрдым и ясным взглядом пронзительно-синих глаз, смотрящих на меня с такой нежностью. С такой любовью, которой я не заслуживал. Её красота, её стойкость, её сострадание — всё это дарило мне надежду. Надежду на то, что даже такой, как я, может быть прощён.
Только чтобы быть отнятой. Снова и снова.
Этот мир был создан, чтобы причинять мне боль. Я в этом убедился за долгие века своего существования. Пять тысяч лет — и всё, что я знал, это страдание. Если такова моя судьба, то все остальные познают её же. Пусть весь мир узнает, что значит потерять всё.
Золтан мёртв.
Оковы разбиты.
Печати сломаны.
Глава 32
Нина
Кто-то держал меня.
Я медленно открыла глаза и закашлялась, чувствуя, как что-то хлюпает в лёгких. Боль пронзила грудь. Тот, кто был рядом, перевернул меня набок и помог откашляться. Сильные руки поддерживали меня, не давая упасть. Вода. Я выплёвывала воду, пытаясь вдохнуть. Что же случилось?
Потребовалось несколько мгновений, чтобы вспомнить. Озеро. Холодная, тёмная вода, затягивающая в глубину. Золтан. Его лицо, искажённое фанатичной решимостью. Вечные. Древние. Голоса, звучащие в моей голове.
Я так сильно ненавидела это озеро. Оно забрало у меня столько сил, столько надежд.
Когда я наконец смогла дышать, я вдохнула полной грудью, чувствуя, как ноют рёбра, и выдохнула дрожащий, неровный воздух. Каждый вдох давался с трудом, но воздух казался сладким, как мёд. Где я теперь? Что происходит? В памяти всплывали обрывки разговора. Что-то странное, голос, звучавший так, будто говорят сразу множество людей. Эхо, которого не должно было быть. Должно быть, я сходила с ума. Или уже сошла.
Кто-то прижимал меня к себе, укрывая в складках плаща. Ткань была тёплой, защищающей от холода. Пахло старыми книгами и кожей, затхлостью библиотеки, но не неприятно. Запах был знакомым, успокаивающим. Я наконец смогла как следует открыть глаза и поморгать, чтобы зрение прояснилось. Хотя я уже знала, кто здесь. Я узнала бы его прикосновения из тысячи. Я никогда не смогла бы их забыть, даже если бы прошла целая вечность.
Самир.
Он держал меня на коленях, его человеческая рука отводила с моего лица мокрые пряди волос. Пальцы были нежными, осторожными, словно он боялся причинить мне боль. Самир снял маску и смотрел на меня сверху вниз, его глаза-обсидианы полнились тревогой. Чёрные, бездонные, отражающие моё лицо. Я потянулась, чтобы дотронуться до его лица, и он наклонился, чтобы коснуться губами моей ладони. Поцелуй был мягким, почти благоговейным.
— Это… правда? — Мой голос звучал так же измотанно, как я себя чувствовала. Хрипло, надломленно.
— Да, моя стрекоза. — Его голос был напряжённым, тонким и полным боли. Нет, это была не тревога на его лице.
Это был страх. Настоящий, животный страх.
Я приподнялась, как смогла, и с трудом попыталась встать на ноги. Мир качнулся, но я удержалась. Самир поднялся вместе со мной и мягко поддержал, не отпуская рук, помогая мне обрести опору. Его прикосновение было твёрдым и уверенным. Мы находились в заросшем травой поле у Дома Глубин. Трава была высокой, доходящей до колен, и шелестела на ветру.
Я поднялась на цыпочки, чтобы поцеловать его, и он ответил на моё объятие с жаром. С отчаянием. Так, будто думал, что больше никогда этого не сможет сделать. Его губы были горячими, требовательными. Прервав поцелуй, я обвила его руками и прижалась изо всех сил. Мой разум всё ещё пытался догнать происходящее, отчаянно цепляясь за обрывки воспоминаний. Что-то было не так. Что-то изменилось.
— Прости меня, Нина. Прошу, прости меня. — Его голос дрожал. — Я не мог… я просто больше не мог этого вынести. Не мог видеть тебя такой. Не мог жить без тебя.
Он говорил так, словно готов был заплакать. Словно последние крупицы его силы вот-вот иссякнут. Он отвернулся, скрывая черты лица за своими длинными чёрными волосами. Они упали завесой, закрывая его от меня.
