— Ты была по-настоящему прекрасна сегодня в тронном зале. Ты так стойко и смело отстаивала свою позицию передо мной, перед всеми, следуя исключительно своим твёрдым убеждениям. Своей внутренней морали и принципам.
— И ты совсем не сердишься на меня? — с опаской спросила я.
Он искренне рассмеялся. — Разве я сейчас похож на сердитого человека?
Нет, совершенно не похож. Он, конечно, производил сильное впечатление своим видом, но вряд ли настоящий гнев проявлялся у него именно таким образом. Я молча, не находя слов, покачала головой в ответ.
— Я искренне хочу, чтобы ты стала моей полноправной королевой, Нина. Я по-настоящему жажду всего того, что ты только можешь дать мне. Твоё редкое сострадание к слабым, твоё острое чувство юмора, твою железную, твёрдую приверженность тому, что ты считаешь истинной правдой. У меня самого нет собственной совести, моя единственная любовь. Я искренне хочу, чтобы именно ты стала ею для меня. Усмиряй меня, когда нужно. Исправляй и направляй. Сделай меня лучшим, более справедливым Королём. Таким правителем, что будет гораздо больше по нраву тебе и твоему сердцу.
— Я… — Я растерянно не знала, что именно сказать в ответ на это.
— Я прекрасно понимаю, что для тебя всё это происходит слишком стремительно и быстро. Я отчётливо знаю, что я уже не совсем тот человек, кого ты так хорошо знала раньше. Но ведь и он был жесток с противниками, эгоистичен в своих желаниях, находил особое удовольствие в чужой боли, когда карал, и был невероятно тщеславен в победах. Я прямо перебила его, не давая договорить. — А ты разве сейчас не такой же?
Он коротко фыркнул и медленно склонил голову, вновь по-свойски прислонившись широким лбом к моему.
— Я — всё это и даже много, много больше. Но ты для меня — моя Владычица Всего Сущего. Я подарю тебе абсолютно всё, чего ты только пожелаешь и попросишь. Если ты вдруг захочешь взять плеть и верёвки и жестоко терзать мою грешную плоть, они полностью твои. Если ты внезапно пожелаешь гордо воссесть на моём высоком троне и обратить меня в своего покорного раба, я целиком к твоим услугам. Абсолютно всё, что ты ни попросишь, будет немедленно исполнено.
Я хочу, чтобы всё вернулось и было как раньше, как прежде. Но я не могла просить его об этом вслух. Я прекрасно знала — он просто не в силах этого дать мне. Это была единственная вещь на свете, совершенно неподвластная даже ему.
— Поэтому ты и пощадил того человека в зале? — осторожно спросила я.
Он резко замер на месте и отстранился на несколько сантиметров. Яркий жар в его тёмных глазах мгновенно угас, словно задутое пламя свечи. Теперь он внимательно смотрел на меня с нескрываемым любопытством, почти с настороженной опаской.
— Разумеется, именно поэтому. А по какой же ещё причине я мог бы это сделать?
Может быть, просто потому что это был единственный правильный поступок. Я благоразумно оставила эту крамольную мысль при себе, не произнося вслух. Но, судя по всему, она всё равно ясно отразилась у меня на открытом лице.
Он осторожно опустил меня обратно на холодный каменный пол и молча отступил на целый шаг назад. Выражение его лица стало отрешённым, закрытым и глубоко уязвлённым.
— Ты разочарована во мне, верно? Я сделал в точности так, как ты просила меня, и всё же так и не оправдал твоих высоких ожиданий.
— Прости меня, — тихо произнесла я. Больше мне совершенно нечего было сказать в своё оправдание. Мои надежды и ожидания от него были откровенно несправедливы. Как я вообще могу всерьёз ждать от него доброго, милосердного правления? Достаточно просто взглянуть на него повнимательнее.
Самир никогда и близко не был тем самым «хорошим, правильным парнем», и я когда-то влюбилась в него вовсе не потому, что он был воплощением доброты. Я влюбилась в него как раз именно потому, что он был полной противоположностью этому образу.
Я решительно сделала шаг навстречу к нему и бережно взяла его тёплую руку в свою. Он, казалось, искренне удивился этому неожиданному жесту примирения.
— Я правда стараюсь привыкнуть, Римас. Честное слово, изо всех сил стараюсь.
— Как и я сам, поверь, — ответил он глухо. Холодный металлический палец осторожно приподнял мой опущенный подбородок, мягко заставляя меня поднять взгляд и встретиться с ним глазами. — Я бы с радостью отдал тебе абсолютно всё, о чём ты только попросишь, моё яркое сияние. Я отдам всё без остатка — абсолютно всё, что у меня есть, — если ты только согласишься любить меня снова так же сильно, как прежде любила.
Предательские слёзы мгновенно застилали глаза, затуманивая зрение. Я порывисто обвила его своими руками в тесных, крепких объятиях и прижалась разгорячённой головой к его широкой груди. Сердце нестерпимо болело, словно его вот-вот безжалостно разорвёт на мелкие части.
Я совершенно не знала, что именно сказать или сделать, чтобы хоть как-то исправить сложившееся положение, как облегчить его явную душевную боль и страдание. Ибо в его холодных ледяных глазах я ясно видела чистую, неприкрытую боль. Чистую, кровоточащую рану. Чистое, беспросветное одиночество заблудшей души.
И я ровным счётом ничего не могла поделать, чтобы это исцелить и залечить.
Именно это осознание ранило меня больнее всего остального на свете.
Есть только один верный способ всё исправить раз и навсегда. Я вполне могла бы покорно преклонить колени у тёмного алтаря ради него. Я ещё ниже опустила голову, отчаянно желая надёжно спрятаться от этих опасных, искушающих мыслей.
Нет. Нет, я просто не могу пойти к проклятому алтарю. Я не могу сознательно позволить им исказить моё сознание и полностью переписать мою личность, как они уже сделали это с ним, с Сайласом и кто знает, со сколькими ещё несчастными.
Римас тем временем нежно гладил мои растрёпанные волосы своей живой, тёплой рукой, положив голову прямо поверх моей.
— Скажи мне, что ты никогда не покинешь меня и не уйдёшь. Даже если так и не станешь любить меня, как прежде любила, просто скажи, что обязательно останешься рядом со мной навсегда… — Это была настоящая мольба, почти молитва, и она буквально вырвала из моей израненной груди то немногое, что ещё оставалось от моего разбитого сердца.
— Обещаю тебе. Так или иначе, в любом случае я буду рядом с тобой.
— Я благодарен тебе за это. Бесконечно благодарен даже за одно такое обещание. Пусть оно и адресовано не мне, а лишь воспоминанию — тому, кем, как ты веришь, я когда-то являлся.
— Нет, поверь, дело совсем не в ностальгии, — я медленно подняла на него полный слёз взгляд. — Это ещё и ради тебя самого тоже. Ради того, кто ты есть сейчас.
Что-то неуловимое ярко блеснуло в глубине его тёмных глаз. Его живая тёплая рука бережно, почти благоговейно обняла мою мокрую щёку, и он осторожно наклонил мою голову так, чтобы та смотрела прямо на него, пока он настойчиво притягивал меня всё ближе к себе.
— Скажи мне сейчас, что это чистая правда, — попросил он хрипло.
— Я просто не могу тебя оставить и бросить. Я честно не знаю наверняка, люблю ли я тебя по-настоящему. Не знаю точно, люблю ли тебя или уже нет. Но я твёрдо, абсолютно точно знаю одно: я физически не могу оставить тебя в полном одиночестве. Ни сейчас, ни когда-либо ещё в будущем. Ты искренне заслуживаешь гораздо большего, чем имеешь.
Его суровое лицо заметно смягчилось, и он неожиданно нежно, почти застенчиво улыбнулся мне. В его редкой улыбке была та неподдельная, искренняя доброта, что по-настоящему поразила меня до глубины души — та самая доброта, о которой я даже и не подозревала, что он вообще способен на неё.
— Я на самом деле не заслуживаю ровным счётом ничего хорошего. Но то, что ты так думаешь обо мне, дарует мне настоящую надежду. Такую надежду, какой я отроду никогда не знал раньше. — Тёмная, тревожная тень внезапно скользнула по его изменившемуся выражению лица. — Увы, мне сейчас приходится на время оставить тебя здесь.
— Что? Как это? — не поняла я.
— Мне срочно нужно заняться другими важными делами. Этот хрупкий мир очень сильно нуждается во мне постоянно, иначе он быстро превратится в ничто, в пустоту.
