— Тебе это будет уже неважно, — усмехается женщина, чуть нажимая на кинжал.
— А тебе? Сколько ты уже здесь, в монастыре? Такая красивая, такая молодая, такая одинокая…
У меня всегда была слабость к волосам. У жены такие косы были… вот и у этой красотки шикарные пушистые волосы. Пропускать их между пальцами — истинное удовольствие.
— Ты же не думаешь, что я не выходила из этих стен? — смеется женщина. — Четыре года без мужчины — невозможно!
— Ты слишком красива, чтобы попасть на рудники, — шепчу я, не отнимая рук от ее волос. — Слишком хороша… Зря ты слезла со стола, там ты мне нравилась больше.
Она водит кинжалом по моему животу, слегка царапая кожу, а потом собирая языком капли крови. Она явно получает от этого удовольствие. Сердце у меня колотится так сильно, что дыхание сбивается.
— А у тебя кнут есть? — шепчет женщина. — Я его вспоминала… Ты был с ним таким грозным. Держу пари, ты им сможешь и приласкать.
Могу, конечно, но тебе об этом знать не обязательно. Это касается меня и Виктории. На миг я позволяю себе вспомнить, что мы с женой пробовали делать с этим кнутом и довольно усмехаюсь. Тело реагирует так, как ему и положено.
— Здесь с кнутом не развернуться, — честно отвечаю я, приближая ее голову к своему паху. — Но у меня есть не менее грозное оружие.
Женщина всхлипывает, прогибается в спине и взмахивает кинжалом, перерезая завязку кальсонов, которые тут же сползают. Я, не теряя этого мгновения, с силой сжимаю ее волосы и дергаю вверх. Люблю длинные косы — это уязвимое место у врага. Выбиваю у нее из руки кинжал, со всей силы прикладывая ее головой об стену. У меня нет никаких моральных мучений. Мы, степняки, с женщинами не церемонимся, а с ядовитыми змеями и подавно. Заламываю ей руки за спину, безжалостно рву сорочку и ее обрывками связываю руки и заодно затыкаю рот. Порезанными кальсонами вытираю живот от крови и ядовитых слюней этой гадины.
Даже в затуманенных от удара глазах читается ненависть. Надо было бить сильнее.
— К твоему сведению, Виктория — моя жена, — поясняю я. — Зря ты про нее вспомнила, очень зря.
Сейчас я жалею, что порезал все ремни на колесе для четвертования. Ее бы там закрепить, чтобы не сбежала. Хочется здесь всё потрогать, залезть в ящики, стоящие на полу, заглянуть в медные баки. Особенно манят меня толстые потрепанные тетради на одной из бочек.
Но я ищу хоть какую-нибудь веревку: она сейчас мне просто необходима. К счастью, в одном из ящиков находится красный гладкий шнур. Таким в Степи перевязывают мешки с зерном. Уверен, что он степного производства. Связываю злодейку как колбасу, укладываю в углу, чтобы не мешала, а сам хватаю записи. Не могла она одна тут все провернуть. Даже я один бы не справился. Значит, есть сообщники. Надеюсь только, что это не настоятельница. Она мне понравилась. Могла ли она имитировать забытье? Быстро вспоминаю состояние ее организма и выдыхаю — нет, такое истощение и слабость подделать невозможно.
Ничего, Дар разберется, он умный. Это не мое дело. Пусть сам ищет сообщников. Я свою часть работы выполнил. Все, что дальше будет происходить в Славии, меня не касается. А вот в Степи надо будет найти этих ботаников, уж очень мне не нравится, что где-то выращивают эту дрянь. Причем, судя по заполненным соной большим мешкам — довольно активно выращивают. А одного взгляда на шнур достаточно, чтобы не осталось сомнений, откуда берётся "овес". На Славию мне плевать, а что отца этим подставляют — действительно важно.
В одном из ящиков — множество пузырьков, заполненных белесой жидкостью. Вряд ли она все это делала одна. Значит, здесь есть еще лжемонашки. Я скосил глаза на женщину в углу. Развязаться она вроде бы не сможет, но лучше не рисковать. Отволок ее в один из казематов, где на решетке еще сохранились петли от замка, засунул в них кочергу — теперь открыть камеру не смогу даже я. Можно выбираться. С тяжелым вздохом натягиваю рясу и подпоясываюсь. Разумеется, я не стесняюсь своего тела, но жертвой монашек, которые много лет обходятся без мужской ласки, становиться не хочу. Прислушиваюсь — сверху сонная тишина.
Выбираюсь из люка, щурясь и пытаясь рассмотреть что-то в темноте и тут же получаю сногсшибательный удар по затылку. Мне накидывают на голову мешок и куда-то тащат — судя по скорости, явно не женщины, а потом снова бьют по голове. Последнее, что я слышу — хаотичный колокольный звон.
Глава 40. Злоключение
Ближе к ночи Дар стал куда-то собираться, да так тщательно, что я немедленно заподозрила его во всех смертных грехах. Не выдержала, спросила прямо:
— А куда это ты собрался?
— У кнеса Рыжакова нынче гулянье в Чайной розе. Внук у него родился. Первый. Хочу поглядеть, кто там будет.
Имя этого кнеса было мне знакомо по отчетам. Дайте-ка подумать… честный кнес, один из четырех. А еще обманутый — именно его дело я так феерично украла из полицейского участка. А еще ему тоже были должны деньги какие-то купцы.
— Ты же не думаешь, что он… — медленно произнесла я, уже понимая по глазам Дара, что он именно так и думает. — Он замешан!
— Одевайся, — строго сказал Дар. — Пойдешь со мной. Одну тебя оставлять опасно, еще сбежишь следом. Как Степан одевайся. Там сейчас дым коромыслом. Я не могу свою супругу привести на такую пьянку.
Я с готовностью накинула жилет, натянула шелковые перчатки и помчалась следом. Жадно поцеловались перед выходом, запрыгнули в пролетку и поехали по мокрым после дождя улицам в "Чайную розу". Славск весь освещен маг-фонарями, которые, словно множество лун, красиво отражаются в лужах и расцвечивают пятнами мокрую брусчатку. Везде горят огни торговых лавок и кофеен. По улице прогуливается почтенная публика. Погода самая лучшая, чтобы выгулять красивые платья и изысканные кафтаны: прохладно и свежо. Мне даже несколько зябко в жилете, но присутствие супруга рядом спасает и от холода, и от странной нервозности.
"Чайную розу" слышно издалека. Оттуда гремит оркестр, слышатся песни и вой, будто там не кнесы и горожане, а куча оборотней в звериной ипостаси.
— Кнес Ольхов с секретарем, — представляется Дар двернику. — Меня приглашали.
Действительно, навстречу нам уже спешит, раскинув руки, коренастый бородатый мужичок, полностью оправдывающий свою фамилию. Он похож на гриб рыжик: невысокий, веснушчатый и русоволосый.
— Дамир Всеславович! — кричит он за несколько шагов. — Вот спасибо! Вот уважил! Внук у меня, Дамир Всеславович, внук!
— Поздравляю! — Дар позволяет мужику облапать его. — Сердечно поздравляю!
— А у тебя еще пополнение не предвидится? — громко интересуется Рыжаков. — Ты ведь женился, я слышал?
Дар морщится, и я прикрываю глаза. Почему он морщится? Недоволен вопросом, или тут что-то другое?
— Пока нет, — сдержанно отвечает блондин. — Я боюсь, из меня не очень хороший отец получится.
— Брось, — мужик хлопает Дара по плечу. — Не попробуешь — не узнаешь! Пойдем выпьем. И мальчишку своего бери. Кстати, ты слышал последние сплетни? Говорят, что ты теперь на мальчиков переключился! Ведь с бабами тебя больше не замечают!
Рыжаков был безобразно пьян.
— Я женился, Еремей, — без тени злости ответил Дар. — И люблю свою жену. Что странного-то?
От этих слов у меня на душе просто сирень зацвела. Вот это заявление! Мы садимся с краю стола, нам мгновенно подносят чарки — свою я незаметно сливаю под стол. А вот в предложенную куриную ножку вгрызаюсь с аппетитом — готовят здесь отлично. Дара увлекли какие-то люди — его все знали и любили, а меня никто не трогал. Он сначала кидал на меня трагические взгляды, резонно полагая, что доверять мне нельзя, а потом ему пришлось пить с кем-то на брудершафт и танцевать странные танцы с притопами.
Мне всё это не нравилось. Мне показалось, что Дара передают друг другу одни и те же люди. Словно они специально отвлекают его внимание. Когда я в третий раз увидела рядом с супругом одного и того же купца, а кнес Рыжаков незаметно покинул ресторан, я решила, что всё это не к добру и решила действовать на свой страх и риск. Я понимала, что сама сделать ничего не могу; понимала, что, очевидно, Аяз в опасности, но сделать ничего не могла. Поэтому, воспользовавшись внезапно начавшейся дракой, я выскользнула из ресторана, вскочила в первую же пролетку и приказала: "На Стрелку, к дому купца Ермилова".
