Раньше такого не было. На двадцати пяти процентах они стояли рядом, выполняли приказы, двигались свободно. Двадцать пять процентов были уровнем, при котором подчинённые Изменённые сохраняли автономию и чувствовали меня как командира. Тридцать пять — это другое. Это уровень, при котором командир перестаёт быть командиром и становится стихией, явлением, чем-то таким, перед чем тело реагирует само, минуя сознание.
Я остановился в центре зала, и несколько секунд стоял неподвижно, пытаясь найти в себе тот внутренний рычаг, который позволил бы сжать давление, убрать его внутрь, спрятать обратно в ядро. Получилось плохо. Давление ослабло, может быть, на десятую часть, но не исчезло. Борис перестал дрожать, но продолжал лежать. Василиса смогла повернуть голову в мою сторону и зафиксировать на мне взгляд, однако её тело оставалось прижатым к бетону.
— Привыкнете, — сказал я. — Встать сможете через несколько минут, когда тело адаптируется к фону.
Василиса издала звук, который мог быть согласием или просто выдохом. Борис не шевельнулся, но его пульс через сеть стал ровнее.
Я повернулся к лабораторному отсеку.
Ирина стояла в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. Хотя стояла — громко сказано. Она держалась за стену обеими руками, и её ноги подрагивали с той мелкой частотой, которая бывает у человека, когда мышцы работают на пределе, чтобы просто удержать тело вертикально. Из правой ноздри у неё текла тонкая струйка крови, и она не вытирала её, потому что для этого пришлось бы отпустить стену.
Её записи лежали на полу. Блокнот, несколько листов с формулами и схемами каналов, карандаш. Она уронила всё это, когда я вошёл в зону действия, и не подняла.
Ирина смотрела на меня, и впервые за всё время нашего знакомства в её глазах не было того жадного научного блеска, с которым она изучала каждый мой параметр, каждую аномалию, каждый сбой. Блеск погас. Вместо него было понимание, тихое, окончательное, как у человека, который всю жизнь изучал океан по картинкам и вдруг оказался в открытой воде во время шторма. Масштаб. Она наконец поняла масштаб.
Не мутант. Не уникальный образец. Не объект исследования. Перед ней стояло существо другого порядка, для описания которого у неё не было ни терминов, ни шкал, ни приборов. Я видел, как эта мысль проходит по её лицу, слой за слоем снимая привычные рамки, в которых она держала свою картину мира.
— Николай Медведев мёртв, — сказал я. — Род уничтожен. Все, до кого я смог дотянуться в этом поместье. Остальных переварят аристократы.
Ирина кивнула, медленно, не отрывая взгляда. Кровь из носа капнула на воротник её рубашки, расплывшись тёмным пятном на серой ткани.
— Я вижу, — произнесла она. Голос был хриплым, тихим, сдавленным давлением. — И чувствую это.
Ольга и Вика были у дальней стены, в той нише, которую Ольга обустроила как жилое пространство. Они сидели на полу, обнявшись, и Вика прижималась лицом к плечу сестры. Но когда я повернулся к ним, Ольга подняла голову.
Её лицо было бледным, и руки, которыми она обнимала сестру, подрагивали.
— Ты вернулся, — сказала Ольга.
Кивнул.
Вика оторвалась от плеча сестры и посмотрела на меня. Её глаза были мокрыми, и давление ауры заставляло её морщиться, но она не отвернулась.
— Спасибо, — сказала она. — За всё, что ты сделал для нас. За маму и папу, за Ольгу. За то, что я хожу.
Я смотрел на них секунду, и проклятие Владимира, которое ещё вчера скрутило бы меня от этих слов, не отозвалось. Потому что проклятия больше не было. Оно щёлкнуло и исчезло там, в зале, когда пепел Николая Медведева осел на мрамор.
Впервые за всё время в этом теле я слышал человеческую благодарность и не чувствовал ничего, кроме лёгкого удивления. Перед тем, что эти маленькие существа вообще способны думать о таком, когда мир вокруг них рушится.
— Моя работа здесь закончена, — сказал я, обращаясь ко всем троим разом. Ирине, Ольге, Вике. — Скоро этот остров изменится. То, что было властью — аристократы, военные, СКА, — станет пеплом. Я ухожу, и забираю с собой армию.
Пауза. Ирина выпрямилась, всё ещё держась за стену, но уже увереннее. Ольга не убрала руку с плеча Вики.
— Сидите здесь, — продолжил я. — Через несколько часов наверху не останется никого, кому было бы дело до вас, до военных секретов или до мести. Вы будете свободны.
Ирина приняла это молча, потому что она давно научилась слышать меня без фильтров. Ольга сжала губы, но кивнула, одним коротким движением. Вика снова уткнулась сестре в плечо.
Внутри ядра что-то стало не так. Ни боль, ни сбой, а голод. Ядро требовало ресурсов. Бой с Николаем Медведевым, поглощение его силы, перестройка каналов, слияние двух ядер в одно. Всё это сожрало резервы, которые я не успел восполнить. Тридцать пять процентов горели ярко, но под ними, в фундаменте, было пусто. Как костёр, который полыхает, но дрова под ним почти прогорели.
Мне нужны были ядра.
Борис, словно прочитав мою мысль через сеть, издал низкий звук и мотнул головой назад, в сторону бокового ответвления. Я посмотрел туда и через магию Земли почувствовал то, что он имел в виду.
В нише за поворотом лежали ядра. Много. Навалом, как картошка в погребе, без порядка и сортировки. Поднял удивлённо брови. Там были и ядра луркеров. Их собрали после того как они приняли на себя удар другими изменёнными. Да и вообще мои цветные постарались и забрали все ядра убитых сородичей. И даже на этом не остановились. Тут были ядра, вынутые из убитых магов, человеческие, с характерным мерцанием, более яркие и стабильные. Несколько крупных экземпляров, тяжёлых, с глубоким внутренним свечением.
Хм… Странно я не просил их это сделать. С чего они вдруг у меня стали такими прижимистыми и хозяйственными? Неважно.
Сел на пол прямо в нише. Бетон был холодным и мокрым, и это ощущение было приятным после жара боя и перестройки каналов. Взял первое ядро, луркера, самое мелкое, и прижал к ладони.
Поглощение пошло иначе, чем раньше. На двадцати пяти процентах я тянул энергию из ядер через каналы, медленно, с усилием, контролируя поток. Сейчас ядро просто растворилось. Секунда и оболочка лопнула, а содержимое хлынуло в ладонь, через кожу, через кость, напрямую в единое ядро в позвоночнике.
Мало. Луркеры — это капли.
Я брал следующее, и следующее, и следующее. Руки двигались без остановки, методично, и каждое ядро исчезало за секунды. Человеческие давали больше, ощутимо, и от них по каналам расходилось тепло, которое заполняло те пустоты, что оставил бой. Крупные ядра из лабораторий Медведева шли тяжелее. Они несли в себе больше энергии, но и больше сопротивления, как если бы чужая сила не хотела растворяться в моей. Ядро справлялось. Перемалывало, усваивало, встраивало в структуру.
Ядра Даркова оказались самыми насыщенными. Плотные, тёмные, с тем резонансом, который говорил о том, что их владельцы при жизни были существами серьёзными. Каждое давало всплеск, от которого каналы расширялись на долю миллиметра, и после каждого всплеска тело откликалось жаром в мышцах и вибрацией в костях.
Когда последнее ядро растворилось, я несколько секунд сидел неподвижно, прислушиваясь к тому, что происходит внутри. Резервы были полны. Не до краёв, но достаточно, чтобы ядро перестало голодать и каналы работали ровно, без провалов. Тридцать пять процентов сидели на прочном фундаменте, и костёр больше не рисковал погаснуть.
Поднялся. Отряхнул ладони, хотя на них ничего не было, ядра не оставляли следов. Я повернулся к выходу.
— Борис. Василиса. За мной.
Борис поднялся. Медленно, с усилием, которое было видно по тому, как его конечности дрожали, а хитин на спине скрипел. Он встал на все четыре лапы и замер на несколько секунд, привыкая к вертикальному положению в поле моей ауры. Василиса поднималась дольше, сначала на колени, потом на ноги, и когда выпрямилась, её тело ещё покачивалось, как у человека, который встал после долгой болезни.
