Новый спазм. Себастиан мучительно закашлялся. По щекам непроизвольно побежали слёзы. Он сипел, продираясь через лопнувшие струны своего горла. Но договорить было надо: за этим король сюда и ехал.
– Вы все уважаете только силу. Мой отец нарушал клятвы, мой отец поступал так, как считал нужным, не считаясь с вашей честью, и вы его слушались и боялись. Я дал вам право и слово, я дал вам волю поступать так, как требует ваша честь. И я ошибся. Хранители щитов предали своего короля. Лорды предали своего короля. Но даже когда лорд Кайель струсил и принёс присягу, когда герцог Дайос предал корону, когда герцог Ингемар забыл о клятвах, когда моя родная сестра… Я знал, что у меня есть Медвежий щит. Мои медведи. Мои рыцари, веками служившие своим королям, столетиями между нарушением слова и смертью выбиравшие смерть… Я знал, я верил вам. Я ошибся. Лорды, я не подниму сабли против тех, кого клялся защищать. Вы убили моего слугу? Что ж. Завершите свой выбор: убейте и вашего короля. Вы же этого хотите? Вот, я посреди вас.
Себастиан замолчал. Ему казалось, что в горле кровоточит рана, и что кровь хлынет через рот, словно накопившееся за это время разочарование. «Я не хочу жить в этом гнусном мире, – думал он. – Просто не хочу. Здесь так мерзко и подло, и… грязно».
Рыцари смотрели на него. Молчали и смотрели. Себастиан снял перевязь с саблей и отбросил в сторону. Железо жалко звякнуло о камень.
И вдруг раздался какой-то стук, а затем ещё и ещё – медведцы опускались на колени.
– Прости нас, наш король, – прошептал седобородый Дуалкан. – Мы просим твоей милости. Мы клянёмся умереть за тебя, если надо умереть.
– Да славится Себастиан Первый своего имени, внук Эйдэрда Каменного, правнук Эйнара Верного!
Себастиан пошатнулся и упал бы, если бы крепкие, могучие руки не подхватили бы.
– Нам не нужен иной король. Да не будет над нами иного короля! Ты, Себастиан, твой сын и сын твоего сына…
Зал загудел многоголосьем, точно орган. Мир закружился, завертелся и погас, как свеча, накрытая колпачком.
***
Поздний вечер распростёр свои вороньи крылья над Медвежьим щитом, а лорды всё ещё не расходились. Стукали деревянные, серебряные и глиняные чаши друг о друга, поднималась и стекала ароматная пена браги, капая на накрытые столы.
– Медвежья кровь это те не молоко, – басил довольный лорд Грэнэр, тучный и толстоносый, – её вот так вот не разбавить водицей…
– А как он, а? Я, говорит, вас всех раздавлю! Покромсаю, говорит на части. А сам-то с мою руку толщиной. Гляди-ка!
– Да-а… Вылитый дед! Молод ещё, конечно… Но молодость – не порок, пройдёт, не успеешь оглянуться. Он ещё заматереет… Но порода-то, порода уже видна!
– И не побоялся, а! Один против всех… Я уж смотрю на него, и начинаю саблю потихоньку высвобождать. Дай, думаю, порубаю малость, если кто кинется…
– Да-а… Король! Истинный Медведь!
– От руки такого и смерть принять приятно.
– М-да, – согласилось несколько голосов. – Хорошо сказал!
Снова грохнули чаши и кубки. Розовощёкая Айра прошлась и наполнила их в очередной раз. Её круглое лицо сияло радостью: в Берлоге и окрестностях уже все знали – пришёл король. Настоящий Медведь. Царь Ночи, не южанин.
– Король-то король, – угрюмо заметил черноволосый Грэн, сидевший в самом углу полуподвальной трапезной, – да ведь он всё королевство потерял, стал быть. Нам одним все щиты отвоёвывать что ль?
– А и отвоюем! – фыркнул Грэнэр. – Впервой что ль? За своего-то и подраться не жалко.
– Свой шакалами и шавками не назвал бы, – упорствовал Грэн.
Грэнэр пожал плечами и густо расхохотался округлым, приятным баском:
– А стал быть заслужили, коли назвал.
– Видно, – рассказывал кто-то восторженно в другом углу, – что морозец-то ему не привычен. Сам-то взопрел от скачки, а плащик-то, плащик, понимаешь… Как нижнее платье у девки-то. И сам худючий, а глаза – горят, как у дикого зверя. Мальчик-мальчиком, а медведь!
– Глядишь ты! – отвечал собеседник.
А в это время наверху, в спальне на втором этаже, Себастиан, охваченный жаром лихорадки, метался по чистой постели и бредил, стонал, звал то Лиса, то Астру. Старая Кэрга, повидавшая не одно поколение герцогов, протирала ему лоб полотенцем, смоченным в ароматном отваре трав, и в её единственном голубеющем от возраста глазу светилось упрямое: «Медведь, стал быть выживет. Потому что, стал быть, не этого того».
***
Элиссар стиснул кулаки. Больше всего ему хотелось вскочить, схватить одного из идиотов, встряхнуть за шиворот и шваркнуть о стену. Тупоголовые бараны! Они способны думать лишь о своей шкуре и своём кошельке! Даже не так: сначала о кошельке, а уже потом о шкуре.
– Вы поймите меня, Ваша светлость, – вещал один из баранов, щуря светлые глазки в жирных щёчках, – ваши милости-то завсегда промеж собой договорятся. Брак там устроят какой-нибудь, а наш брат, если обнищает, так ведь будет в слезах смотреть, как дочка подённичать начнёт. Жена хворая попросит там, значицца, хлебушка кусочек, а нет его…
Белесые ресницы моргнули, на щеку выкатилась сентиментальная слеза. «Да-да, конечно, именно ты и обнищаешь», – подумал Серебряный герцог, с ненавистью буравя взглядом купца высшей гильдии торговцев, рыхлобрюхого Нэга.
– Ваша правда, достопочтеннейший, – вздохнул Трэнэр, наместник Серебряного щита. – Прискорбная картина! Да сохранит нас милосердная богиня от подобной злой участи!
– Богиня-то милосердная, да ведь мы-то, люди маленькие, сами должны крутиться-вертеться…
«Маленький человек», чей алый дублет едва вмещал брюхо, чудом не трескаясь на пуговицах, тяжело вздохнул. Трэнэр растянул губы в приветливую улыбку голодной лисицы. Герцог стиснул зубы. Совет гильдии собрался в Овальном зале городской ратуши, и вот уже два часа «маленькие люди» упрямо ныли о своих проблемах и рисках, и вся суть их маленьких страданий сводилась к острому желанию отбыть из города до того, как войска тигров появятся в окрестностях. И, главное, не потратить при этом ни медного щитка на оборону города.
В помпезном, украшенном позолоченными павлинами помещении, повис тяжёлый запах духов, пота и какого-то прогорклого, противного масла. Элиссар уже знал, что торговцы обожают духи, резкие ароматы которых в их собственных глазах возвышают выбившуюся из низов братию почти до уровня аристократов.
Герцог бросил сумрачный взгляд на своего наместника. «Что мы тут делаем? – угрюмо подумал Лис. – Вздёрнуть каждого второго и дело с концом…».
Трэнэр снова улыбнулся.
– Что ж, – развёл руками, и тонкое кружево взметнулось лёгким облаком. – Вы правы, достопочтенный Нэг. И вы, Пэрг, безусловно. И с вами, многоуважаемый Кэрг, я согласен. Мы с Его светлостью не станем вас удерживать в городе. В конце концов, что такое положение, богатство, родное гнездо, в сравнении с жизнью, не так ли? Один лишь совет: оставьте всё лишнее: тюки с зерном, товары, приданое для дочерей, пуховые перины и подушки, фарфор, если он есть, персиковые ковры, золотые канделябры… одним словом, всю эту чепуху в городе.
Нэга перекосило. Тощий, желтобородый Пэрг прищурился.
– Эт-то почему это? – уточнил подозрительно.
– Так ведь не успеете всё это увезти, – Трэнэр пожал плечами. – Войска Джарджата подходят к городу, и уже завтра-послезавтра возьмут его в осаду. Но, даже если вы вырвитесь на северную дорогу, то вас встретят медовые войска Ильза, Южного ветра. Пограбить обозы им будет очень… приятно.
– Серебряный щит…
– Да-да. Вы можете поехать на запад. И мы с Его светлостью с удовольствием примем вас в Ботонде и других городах Серебряного щита, вот только…
Наместник удручённо замолчал. Потупился, неуверенно кусая кончик жёсткого уса. Первым не выдержал Фэрг, торговец пушниной. Голос у него был скрипучим, как несмазанная ось колеса.
– Вот только что, Ваша милость?
– Так ведь… Беженцы. Из Золотого щита, из Южного… Их сейчас столько! Как раз на днях получил ворону, что цены в Ботонде взлетели до небес, не хуже тех самых ворон. За комнату десять на пять шагов на третьем этаже платят золотой щиток.
