Одиночка. Том VII (СИ) - Лим Дмитрий

— Понимаю.

— И тебе не стыдно?

Вопрос был неожиданным. Я ждал всего: гнева, угроз, жесткости. Не стыда. Стыд был эмоцией, а Игнатий не казался человеком, который оперировал эмоциями.

— Нет, — сказал я. — Мне не стыдно.

— Почему?

— Потому что стыд требует осознания неправильности. Я осознаю, что убийство — неправильно. Я осознаю, что эти люди не заслуживали смерти. Но в тот момент, в той ситуации, с той информацией, которую имел, я действовал единственно-доступным способом, который позволили бы мне выжить. Я могу жалеть о результате. Я не могу жалеть о решении.

Игнатий кивнул. Медленно, как будто взвешивал мои слова на невидимых весах.

— Интересная логика, — сказал он. — «Я могу жалеть о результате, но не о решении». Это значит, что ты считаешь своё решение правильным?

— Я считаю его единственным. Правильность, категория, которая требует выбора. Если выбора нет, то нет и правильности. Есть только необходимость.

— Красиво говоришь, — Игнатий чуть прищурился. — Как человек, который репетировал эту речь перед зеркалом.

«Не реагируй, — Тишина был твёрд. — Он провоцирует».

— Я не репетировал, — сказал я ровным голосом. — Я думал. Думал с момента, когда это произошло. Думал в разломе, думал после возвращения, думаю сейчас. И каждый раз приходил к одному и тому же выводу: при тех же условиях я бы сделал то же самое. Не потому что я хочу убивать. Потому что я хочу жить.

— Хочешь жить, — Игнатий повторил это слово так, будто пробовал его на вкус. — Все хотят жить. Даже те, кого ты убил. Они тоже хотели жить. Они пришли в разлом не для того, чтобы умереть, а для того, чтобы защитить других. Чтобы обезопасить тысячи людей от тварей, которые могли выйти из Ладоги-1. Они хотели жить так же, как ты. И ты отнял у них эту возможность.

— Да, — я не отвёл взгляда. — Отнял. И я буду жить с этим. Но я буду жить.

Тишина в кабинете стала плотной, как вода на глубине. Я слышал, как тикают часы на стене за спиной Игнатия.

Тик. Тик. Тик.

Ритмичный, монотонный звук, который был единственным признаком того, что время не остановилось.

Игнатий открыл папку и достал ещё одну фотографию. Положил передо мной.

Это было фото, сделанное внутри разлома. На фото была башня: белая, спиральная, полупрозрачная. Та самая башня. Та, в которой висел кокон.

— Это центр Высшего Разлома Ладоги-1, — сказал Игнатий. — Центральный объект. Башня с коконом. Ты был здесь?

— Да.

— Внутри?

— Нет. Снаружи. На выступе в двадцати метрах.

— Ты видел, как мои люди вошли в башню?

«Говори правду.»

— Да.

— Ты видел, как появились существа внутри?

— Да.

— Ты видел, как мои люди умирали?

— Да.

— И ты не вмешался.

Это не был вопрос. Это была констатация. И в этой констатации было больше обвинения, чем во всех предыдущих вопросах вместе взятых.

— Нет, — сказал я. — Не вмешался.

— Почему?

— Потому что задание было — защитить кокон, а не людей внутри. Существа внутри башни были частью защиты. Они делали свою работу. Я делал свою.

— Твоей работой было смотреть, как умирают люди?

— Моей работой было не допустить уничтожения кокона. Люди внутри башни пытались его уничтожить. Следовательно, они были угрозой. Угрозу нужно нейтрализовать. Существа нейтрализовали её за меня. Я не видел смысла рисковать.

Игнатий закрыл глаза. На три секунды. Четыре. Пять. Когда он открыл их, его лицо было другим. Пустым, я бы сказал, словно кто-то вынул из него «что-то», что делало его живым, и оставил только оболочку.

— Ты знаешь, кто такие Дархан, Карелин, Суриков, Белоглазов и Алексеев? — спросил он.

— Нет, — я посмотрел на фотографии пятерых убитых. — Я знаю только их лица.

— Дархан, — Игнатий начал перечислять, — тридцать четыре года. Женат, двое детей. Дочери шесть лет, сыну три. Жена — не охотница, работает медсестрой в городской больнице. Дархан прошел инициацию позднее привычного, в девятнадцать лет, после того как его младший брат погиб в разломе A-ранга. Сразу стал системным. Вступил в клан не ради денег или славы — он вступил, чтобы другие семьи не теряли братьев.

— Карелин, — продолжил Игнатий. — Двадцать восемь лет. Не женат. Сирота, вырос в государственном учреждении для способных детей. Стал системным в двенадцать лет — один из самых ранних пробуждений в истории округа. Его класс — «Стрелок», специализация — магические пистолеты. Он был лучшим стрелком в моей группе. И самым тихим. Он почти не разговаривал. Но когда он брал пистолеты в руки — он пел. Старые песни, которые пела его мать, пока была жива.

— Суриков и Белоглазов, — голос Игнатия стал тише. — Братья. Двадцать шесть и двадцать три года. Родом из Мурманска. Оба стали системными после инцидента на Кольском полуострове, когда Белый разлом C-ранга открылся прямо в посёлке и выпустил стаю мобов. Они выжили. Родители — нет. С тех пор они были неразлучны. Всегда вместе, всегда бок о бок, всегда прикрывали друг друга. Они умерли вместе — в один миг, с интервалом в долю секунды.

— Алексеев, — Игнатий замолчал на секунду. — Тридцать один год. Жена беременна. Срок — семь месяцев на момент его гибели. Он не знал. Мы не сказали ему, потому что он бы отказался от миссии. Он бы остался дома. И, возможно, был бы жив. Но мы не сказали, потому что миссия была важнее. А теперь его жена — вдова с ребёнком, который никогда не увидит отца.

Я сидел неподвижно и слушал. Слушал и не чувствовал ничего. Ну, почти. На самом дне, в том месте, где жило тошнотворное чувство, что-то дёрнулось. Сильно. Так сильно, что я едва не содрогнулся.

Но я не содрогнулся. Потому что содрогаться означало бы показать слабость. А слабость в разговоре с Игнатием Сергеевичем была роскошью, которую я не мог себе позволить.

— Зачем вы мне это рассказываете? — спросил я.

— Потому что ты должен знать, — Игнатий посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не видел раньше.

Не гнев, не ненависть, не презрение — боль. Глубокая, старая, застарелая боль человека, который хоронил слишком многих и научился жить с этим, но не научился принимать.

— Ты должен знать, кого ты убил. Не «пятерых системных». Не «охотников, которые убегали». А людей с именами, с историями, с семьями. Ты должен знать, потому что, если ты этого не знаешь, ты не человек. Ты — машина. И машины не имеют права жить среди людей.

— Я знаю, — сказал я. — Я знал с момента, когда убил их. Не имена, не истории, но я знал, что они люди. Люди с жизнями, с близкими, с будущим, которое я отнял. Я не делал вид, что убиваю «мобов» или «цели». Я знал, что убиваю людей. И я делал это всё равно.

— И ты можешь это объяснить?

— Нет.

— Тогда зачем ты это сказал? «Я знал, что убиваю людей». Зачем?

— Потому что вы просили не врать, — я посмотрел ему в глаза. — А правда в том, что я знал. И делал всё равно. Это не оправдание. Это факт. И факт страшнее любого оправдания.

Игнатий замолчал. Он сидел неподвижно, как каменная статуя, и смотрел на меня. Я не знал, что он думал. Не мог прочитать его лицо, оно было слишком спокойным, слишком контролируемым, слишком профессиональным. Но я чувствовал, что внутри него что-то происходит. Что-то большое, тяжёлое, сложное, что-то, что он не мог или не хотел показывать.

— Валлек, — произнёс Игнатий наконец.

Имя прозвучало иначе. Не как часть списка, как отдельное слово, которое имело вес, форму, текстуру. Как будто Игнатий произносил не имя, а целую историю.

— Валлек, — повторил он. — Ты убил его последним.

— Да.

— Он прикрывал меня.

— Да.

— Он знал, что умрёт.

— Да.

— И ты… — Игнатий сделал паузу, и я увидел, как его костяшки побелели от напряжения, с которым он сжимал пальцы, — ты опустил его на землю. Аккуратно. Бережно. Как спящего ребёнка.

— Да.

— Зачем?

«Не ври».

— Не знаю, — сказал я. — честно. Я не знаю. Это было… автоматически. Как будто моё тело действовало отдельно от головы. Голова говорила: «Убей». Тело говорило: «Убей — но уважай». Я не планировал это. Я не решал это. Это просто произошло.