Одиночка. Том VII (СИ) - Лим Дмитрий

Он говорил это не как угрозу. Как констатацию. Как факт, который он принял и с которым смирился. И в этом была его сила: не в навыках, не в уровнях, не в характеристиках, а в способности смотреть в лицо смерти и не моргать.

— Я не собираюсь с вами воевать, — сказал я. — Не потому что опасаюсь поражения, а потому что это бессмысленно. Вы правы: что-то произошло. Что-то большое. И я хочу понять, что именно. Не меньше, чем вы.

— Тогда мы договорились?

— Нет, — я покачал головой. — Мы не договорились. Мы договорились о цели. О методах — нет. Я не буду вашим подчинённым, но и не буду вашим партнёром в том смысле, который вы описали. Я буду действовать так, как считаю нужным. Если наши интересы совпадают — я буду действовать с вами. Если нет — я буду действовать без вас. Это принимается?

Игнатий смотрел на меня долго. Долго и внимательно, как будто решал задачу, которая не имела простого решения.

— Это принимается, — сказал он наконец. — С одним условием.

— Каким?

— Ты не будешь убивать людей, которые не являются угрозой. Ни при каких обстоятельствах. Ни для «превентивных мер», ни для «защиты», ни для «выживания». Только если они прямо, непосредственно, прямо сейчас угрожают твоей жизни или жизням тех, кого ты защищаешь. Иначе — мы враги.

Условие было жёстким. Жёстче, чем я ожидал. Оно лишало меня главного инструмента выживания: превентивного устранения угроз. Оно означало, что я должен ждать, пока враг ударит первым, прежде чем я смогу ответить. В разломах это означало смерть.

Хотя… я системный. И кто знает, смогу ли я прокачаться дальше.

Но также, я знал, что Игнатий не отступит. И я знал, что это условие — не каприз, не месть, не попытка контролировать меня. Это был принцип. Принцип человека, который видел слишком много смертей и решил, что пора останавливаться.

— Принимается, — сказал я.

Слова вышли из моего рта прежде, чем я успел их обдумать. И я понял, что не жалею. Не потому что условие было справедливым, а потому что оно было… правильным. Не логически, а человечески. И, несмотря на всё, что произошло, я всё ещё был человеком. Может, не тем человеком, которым был месяц назад. Но человеком.

Игнатий кивнул. Один раз. Медленно. И впервые за весь разговор его лицо немного смягчилось.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда начнём с простого. Расскажи мне всё о том, куда ты попал и как ты пропал. О коконе. Всё, что ты видел. Всё, что ты чувствовал там… Всё, что ты знаешь. Даже если тебе кажется, что это неважно. Особенно если тебе кажется, что это неважно.

Я кивнул. Закрыл глаза. И начал говорить.

Я рассказал о том, как попал в разлом. Как перед этим, убил всех Барановых, кроме Юлии. Сказал, что она оказалась системной, новой, S-ранга, и что я получил задание сделать её вассалом.

О том, как получил задание защиты. О том, как увидел кокон впервые: три метра в диаметре, полупрозрачная оболочка, зелёный пульсирующий свет внутри. О том, как муравьи охраняли его, как стройно, как организовано, как безупречно.

О том, как я убил пятерых за десять секунд, когда они бежали. О белом свете, который заполнил всё. О звуках, которые родились не извне, а внутри моего черепа. О голосе, который сказал: «Готово». О переобновлении, которое переписало мои характеристики, мои навыки, моё тело.

Я говорил двадцать минут. Игнатий не перебивал. Он сидел неподвижно, как статуя, и слушал. Иногда он закрывал глаза, как будто запоминал каждое слово. Иногда он чуть наклонял голову, как будто слышал что-то, чего я не произносил. Но он не перебивал. Не задавал вопросов. Не комментировал. Просто слушал.

Когда я закончил, в кабинете стало тихо.

— «Готово», — повторил Игнатий. — Один голос. Без пола, без возраста, без эмоции. «Готово». Просто готово?

— Да.

— И после этого ты оказался здесь. На парковке. В Новгороде. Без разлома, без входа, без выхода.

— Да.

— Ты не знаешь, что вышло из кокона?

— Нет.

— Ты не знаешь, куда оно ушло?

— Нет.

— Ты не знаешь, что оно делает?

«Да ё-май… я же уже ответил, — мысленно взмолился я. — Сколько можно?»

— Нет.

Он встал. Движения были медленными, как у старика, но в них была сила, которой не было в движениях многих молодых. Сила, которая шла не из мышц, а из чего-то более глубокого.

— Мы продолжим завтра, — сказал он. — Я подготовлю для тебя доступ к данным. Всё, что мы знаем о Ладоге-1, об ударной волне, об изменениях разломов. Ты прочитаешь, проанализируешь, и завтра мы поговорим снова. Я хочу, чтобы ты пришёл к выводам самостоятельно, прежде чем я скажу свои.

— Зачем?

— Потому что чужие выводы не имеют ценности, — Игнатий подошёл к окну и посмотрел на ночь. — Ты должен сам увидеть связи. Сам почувствовать логику. Сам понять, что происходит. Только тогда ты сможешь действовать не как инструмент, а как человек. А нам нужен человек, а не инструмент. Инструменты ломаются. Люди — адаптируются.

Я встал. Ноги не дрожали, руки не дрожали, голос не дрожал. Внутри дрожало что-то, но это что-то было глубоко, так глубоко, что оно не влияло на моё тело.

— Игнатий Сергеевич, — сказал я.

Он обернулся.

— Я знаю, что слова ничего не значат, — я посмотрел ему в глаза. — Я знаю, что «прости» не вернёт пятерых. Я знаю, что никакие объяснения не заполнят пустоту. Но я хочу сказать одно.

— Говори.

— Валлек умер с достоинством. Он знал, что умрёт, и не побежал. Он встал между мной и вами, как стена. И я… — я помолчал, подбирая слова, — я уважаю это. Даже если я тот, кто его убил. Я уважаю его выбор. И я опустил его на землю не потому, что это было «автоматически». А потому что он заслужил того, чтобы упасть как человек, а не как вещь.

Игнатий смотрел на меня. Молча. Долго. Я не знал, что он думал, не мог прочитать его лицо. Но я видел, как что-то сдвинулось в его глазах. Что-то маленькое, почти незаметное, как трещина в льду, через которую просачивается вода.

— Иди, — сказал он наконец. — Завтра. Десять утра. Не опаздывай.

— Не опоздаю.

Я повернулся и пошёл к двери. Мои шаги эхом отдавались от мраморных стен, и я чувствовал спиной взгляд старика, который провожал меня глазами. Не враждебный. Недружелюбный. Просто — внимательный. Как будто он запоминал меня. Запоминал мои движения, мою походку, моё дыхание. Запоминал так, чтобы потом, если понадобится, узнать меня в толпе.

У двери я остановился.

— Игнатий Сергеевич, — сказал я, не оборачиваясь. — Вы сказали, что я — ключ. Но ключ можно использовать по-разному. Открывать двери — или запирать их. Как вы узнаете, какой вариант я выберу?

Тишина. Долгая, тяжёлая.

— Я не узнаю, — ответил Игнатий. — Никто не узнает. Это и есть риск. Но у меня нет выбора. У тебя — тоже. Мы оба в ситуации, где единственный вариант — довериться тому, чего нельзя доверять. И надеяться, что мы оба окажемся правы.

— А если нет?

— Тогда мы оба окажемся мертвы, — голос Игнатия был спокойным, как могила. — Но это уже не моя проблема. Это будет твоя. Или чья-то ещё.

Я открыл дверь и вышел.

Коридор. Портреты. Мрамор. Хрустальная люстра. Всё то же самое, что было час назад, когда я входил. Но теперь оно выглядело иначе. Не красивее, не уродливее — серьёзнее. Как будто стены, которые были просто стенами, стали свидетелями разговора, который изменил что-то.

Лифт. Первый этаж. Выход.

Снег ударил в лицо, как холодная рука. Я остановился на крыльце, вдохнул морозный воздух и почувствовал, как лёгкие обжигаются холодом. Реально. По-настоящему. Не иллюзия, не системный эффект — просто холод.

Машина Васи стояла там же, где я и велел ждать. Фары мигнули дважды: сигнал, что он меня видит. Я пошёл к машине, открыл заднюю дверь и сел.

— Как прошло? — спросил Вася, не оборачиваясь.

— Живой, — сказал я.

Машина ехала через заснеженный Новгород, и я думал: о мёртвых, о Валлеке. Думал о том, как Игнатий назвал их по именам, рассказал их истории, сделал их людьми — не «пять системных», не «группа чистильщиков», а людей с детьми, с жёнами, с мечтами. Думал о том, что я отнял у них это.