— Уже и сумку собрал?
— Собрал. Алекс, ты не понимаешь…
— Чего?
— Место тут нехорошее — усами и хвостом своим чувствую. Словно вымерло все. Ни людей неслышно, ни собак. Даже мышей нет! А ночью ходил кто-то по улице.
— А что тут плохого? Гуляка какой-нибудь после самогона решил проветриться. Всякое бывает.
— Ты не понимаешь! Ходят, перешёптываются. Тихо, почти беззвучно. Но для кошачьего уха — достаточно.
— О чём?
— Не разобрал. Язык незнакомый. Древний.
— Арчи…
Договорить я не успел.
— Вставайте, городские! — голос Рудольфовны прокатился по комнатам. — Завтрак стынет!
Кот вздрогнул, шмыгнул куда-то.
За маленьким окном уже светало, но солнце ещё не поднялось — серый, предрассветный сумрак висел над деревней.
Оделся я быстро, насколько позволяла теснота и холод. Вчерашний разговор с Арчи казался почти сном, но, спустившись вниз, я увидел кота, который уже оккупировал лежанку возле печи. Он лежал, свернувшись клубком, и делал вид, что спит, но одно ухо подрагивало — следил за происходящим.
Арчи, какого хрена!
— Ваш кот? — буркнула Рудольфовна.
— Наш, — кивнул я.
Катя вопросительно глянула на меня.
— Мой кот, — поправился я. — Взял с собой, в командировку. Оставить не с кем было. Извиняюсь, что без предупреждения. Он просто…
— Хороший кот, — кивнула хозяйка. — Пусть будет.
Я облегченно выдохнул. Сел рядом с Катей.
— Ты взял кота в командировку⁈ — спросила она шепотом.
— А почему бы и нет? — нервно улыбнулся я. — Дома ведь один пропадет.
— А если убежит? Кто за ним следить тут будет? Нам некогда — нам ведь работать нужно…
— Катя, не переживай. Кот умный, никуда он не убежит и не денется, — последние слова я произнес с нажимом, злобно поглядывая на Арчи. Тот понимающе кивнул.
— Делай как знаешь, — отмахнулась Катя и отвернулась.
Выглядела она сонной. Перед ней дымилась миска с чем-то, похожим на кашу, и кружка с травяным чаем.
Рудольфовна стояла у печи, помешивая что-то в чугунке. Движения у неё были скупыми, точными, без лишних жестов. Она поставила передо мной такую же миску — каша с кусочками сала, рядом ломоть чёрного хлеба и кружка.
— Ешьте, — коротко сказала она и отвернулась.
— Спасибо, — ответил я. Старуха даже не кивнула.
Мы принялись есть молча. Каша была на удивление вкусной — густая, наваристая, с каким-то травяным привкусом, который странно сочетался с салом, но в целом было съедобно.
— Подскажите, — решил я попробовать завязать разговор, — давно вы тут живёте?
— Давно, — ответила она, не оборачиваясь.
— А в усадьбе той бывали? Ну, где манускрипты нашли?
— Бывала. Не ходите туда.
— Почему? — вмешалась Катя.
— Место нехорошее. Барин тот, Григорий Львович, злой был. И после смерти злость его осталась.
Она снова отвернулась к печи. Больше вопросов мы задавать не рискнули.
В сенях заскрипела дверь, и в избу вошёл староста Петрович. Все тот же тельник, сдвинутые на лоб очки и папироска в зубах.
— Ну что, командированные, с добрым утром! — воскликнул он. — Выспались? Позавтракали? Рудольфовна, чайку налей, промёрз я.
— Сам налей, — буркнула старуха, но чайник подвинула.
Петрович плюхнулся на лавку, налил себе кружку, с наслаждением отхлебнул.
— Я по поводу усадьбы. Как поедите — пойдём покажу, куда идти. Там недалеко, минут двадцать ходу.
— Владимир Петрович, — перебил я, — а водитель наш, Степан? Все нормально, он добрался?
Староста перестал жевать, посмотрел на меня.
— Не приехал.
У меня внутри ёкнуло.
— Как не приехал? Он же сказал — откопается и подъедет. Уже утро, он должен был давно быть.
Петрович вздохнул, отставил кружку.
— Да вы не переживайте. Я, как проснулся, сразу людей отправил. Двое мужиков, лошадь, верёвки. Пошли по дороге, глянут, что там с вашей машиной.
— А если с ним что-то случилось? — Катя встревоженно посмотрела на меня. — Место глухое, лес…
— Не волнуйтесь раньше времени, — остановил её староста. — Всякое бывает. Люди мои найдут, помогут. К обеду, думаю, будут.
Я сжал кружку.
— А если все же и в самом деле что-то серьёзное? Мы не может просто так его оставить.
Петрович посмотрел на меня долгим взглядом.
— Живой он, чую. Может, в заимке охотничьей переночевал. Там есть, недалеко. Там и продукты есть, и чай, и чайник, и дрова. Наверняка так и сделал — намотался с грязью до ночи, а идти не захотел. Вот и заночевал.
Рудольфовна, стоявшая у печи, вдруг подала голос:
— Живой. Только не туда пошёл.
Мы все уставились на неё.
— В смысле — не туда? — переспросил я.
Старуха не ответила. Только перекрестилась на красный угол, где висела старая икона.
Петрович крякнул, поднялся.
— Ладно, давайте собирайтесь. Пойдём к усадьбе. А про Степана не думайте — мои мужики найдут, выручат. Не первый раз.
Мы вышли от Рудольфовны, когда солнце только начало подниматься над деревней. Утро было серым, тяжёлым, небо затянуто облаками, которые, казалось, лежали прямо на крышах. Петрович шагал впереди, попыхивая папиросой, мы с Катей за ним, а где-то позади, крадучись, двигалась серая тень — Арчи, который обещал «не отсвечивать», но увязался следом.
Деревня встречала нас тишиной. Ни собак, ни людей, даже дым из труб не шёл. Только где-то далеко скрипел колодезный журавль, и этот звук казался неестественно громким в мёртвой тишине.
— Странно, — произнес я, оглядываясь. — А где все? Людей не вижу.
Староста неопределенно пожал плечами.
— В деревнях нынче мало народу.
— Но не настолько же!
Петрович вновь пожал плечами, ускорил шаг.
— Не выспалась? — спросил я Катю, заметив её бледность и тени под глазами.
— Угу, — отозвалась она, кутаясь в куртку. — Всю ночь кошмары снились. Просыпалась раз пять. Тень какая-то все виделась. Чёрная, бесформенная, будто из темноты сделанная. И глаза у неё — красные, светящиеся, как угли. Будто стоит в углу комнаты и смотрит на меня. Не двигается, просто смотрит. Я просыпаюсь, глаза открываю — никого. Закрываю глаза — снова чудится.
— Жуть, — искренне сказал я.
— И это ещё не всё, — Катя понизила голос. — В самом конце, под утро, когда я уже почти не спала, а так, в полудрёме лежала, туман привиделся. Чёрный такой, густой, как деготь. И в нём — вспышки. Золотые такие, будто молнии, только не белые, а золотые.
Я споткнулся на ровном месте.
— Что? — переспросил я, чувствуя, как внутри всё холодеет.
— Туман, говорю. Чёрный с золотом. Красиво даже, но жутко. А что?
Я остановился. Петрович ушёл вперёд, не заметив нашей заминки. Катя смотрела на меня с недоумением.
— Это просто сон, — тихо сказал я. — Просто…
Петрович обернулся, крикнул:
— Эй, городские! Чего встали? Еще не дошли! Не отставай.
Мы переглянулись и ускорили шаг.
Небольшой лесок расступился внезапно, будто нехотя, открывая пустошь, заросшую полынью и чертополохом. А за ней, на невысоком холме, стояла усадьба.
Мы невольно остановились, разглядывая строение.
Дом был старым, очень старым. Когда-то, наверное, он впечатлял — двухэтажный, с колоннами и широкими окнами, с мезонином и флигелями, в классическом стиле, что любили богатые помещики в прошлые века. Но теперь от былого величия не осталась и следа.
Штукатурка облупилась, обнажив тёмные, словно обгоревшие брёвна. Колонны покосились, одна из них и вовсе рухнула, подперев крыльцо под неестественным углом. Окна — тёмные провалы — смотрели на мир пустотой, стёкла давно выбиты, а те рамы, что уцелели, свисали на ржавых петлях, готовые рухнуть от первого порыва ветра.
Крыша провалилась в центре, и из этой раны торчали чёрные стропила, похожие на рёбра гигантского скелета. Над мезонином, где когда-то, наверное, был балкончик для утреннего кофе, теперь росла берёза — тонкая, кривая, но живая, цепляющаяся корнями за разрушенный карниз.
