Я едва удержал его вес.
— Катя, помоги!
Мы подхватили Степана с двух сторон. Он был тяжёлым, без сознания, ноги волочились по земле. Из разорванной щеки всё сочилась кровь, капая на траву.
— А Петрович? — спросила Катя, оглядываясь на лежащего старика.
— Сейчас.
Я осторожно опустил Степана на землю, подбежал к старосте. Тот лежал неподвижно, но дышал — слава богу, просто обморок от страха. Еще бы! Я и сам бы наверное плюхнулся без сознания, увидев такое, что уж говорить о старике.
Я похлопал Петровича по щекам, он замычал, заворочался, открывая мутные глаза.
— Что?.. — прошептал старик, увидев меня. — Где?.. А-а-а!
Он дёрнулся, когда взгляд упал на Степана, и попытался отползти.
— Тихо, тихо, — я придержал его. — Степан это. Живой. Ему помощь нужна. Вставайте, Владимир Петрович, надо в деревню.
— Живой? Я думал это… нечисть! — ответил староста. — Испугался…
— Человек, — мягко ответил я. — Самый обычный человек, на которого в лесу напали. Вставайте. Помощь ваша нужна, одни не справимся.
Петрович поднялся, подошёл к Степану.
— Мать честная! Да кто же тебя так? Неужто волки? Горе то какое!
Вдвоём мы подхватили водителя и потащили к деревне. Катя шла рядом, поддерживая Степану голову, чтобы та не моталась.
Арчи бежал чуть позади, и я краем глаза заметил, как он вглядывается в лес. Уши прижаты, хвост трубой — кот явно почувствовал опасность.
Дорога до Рудольфовны показалась бесконечной. Степан был без сознания, только иногда вздрагивал и тихо стонал. Катя молчала, но я видел, как она бледнеет с каждой минутой.
Наконец, мы добрались до избы. Петрович, не дожидаясь нас, уже колотил в дверь.
— Рудольфовна! Открывай! Беда!
Дверь распахнулась. Старуха стояла на пороге, и её лицо, обычно непроницаемое, дрогнуло, когда она увидела Степана.
— Заносите, — коротко сказала она. — Вон туда. Живо.
Мы втащили Степана в избу, уложили на широкую лавку у стены. Он даже не пошевелился — только грудь слабо вздымалась.
Рудольфовна уже суетилась у печи, доставая какие-то склянки, тряпки, ножницы.
— Воды согрейте, — приказала она Кате. — Много воды. И полотенца чистые, вон в том сундуке.
— Сможете помочь? — спросил я.
Старуха склонилась над Степаном, осторожно отодвинула лохмотья одежды. Осмотрела раны, шумно втянула воздух. Лицо старухи стало ещё мрачнее.
— Плохо, — сказала она. — Очень плохо. Это не звери. Звери так не рвут. Это… нелюди.
— Кто? — выдохнула Катя.
Рудольфовна посмотрела на неё долгим взглядом.
— В лесу нашем, милая, разное водится. Особенно после того, как усадьбу растревожили. — Она кивнула на Степана. — Его, считай, по кускам собирать придётся. И то не факт, что выживет. А теперь выйдите лишние. Ты, — она кивнула на Катю, — останься. Помогать будешь.
— Рудольфовна! — рявкнул Петрович. — Опять ты со своими сказками! Какие нелюди? Волки это! Волки!
Старуха злобно зыркнула на старосту, но ничего не ответила, отвернулась.
Убедившись, что Степан в надежных руках, я вышел на крыльцо, жадно хватая ртом воздух. Внутри избы было душно, пахло кровью и травяными настоями, а от вида Степана, распластанного на лавке, мутило. Нужно было проветрить голову, собрать мысли в кучу.
Дверь скрипнула, и рядом бесшумно возник Арчи. Он сел на ступеньку, обернул хвост вокруг лап и уставился в темнеющий лес.
— Ну? — спросил я, не глядя на него.
— Что «ну»? — Кот зевнул, демонстрируя клыки.
— Ты утром начал что-то говорить про опасность. Ты в лесу что-то чуял. Говори. Волки?
Арчи помолчал, повёл ухом.
— Трудно объяснить, Лекс. Вроде не волки. Это как… как когда в темноте кто-то стоит. Ты его не видишь, но знаешь, что он там. Дышит, смотрит, ждёт.
— Один? Или несколько?
— Не знаю. — Кот мотнул головой. — Но знаю, что там, в чаще, что-то есть. Что-то, что сильно смердит.
— Ты напугать меня пытаешься?
— Я и сам чертовски напуган! — кот прижал ушки.
— Значит так, — я достал из кармана сотовый телефон. — О случившемся надо немедленно сообщить в Архив. Инцидент чрезвычайный — пусть вызволяют нас отсюда! Пострадать так же, как Степан я не желаю.
— И я! — кивнул кот.
Я набрал номер, но вместо сигнала вызова услышал быстрые гудки.
— Что за черт?
— Что? — кот вновь прижал ушки. — Не отвечают? Трубку не берут?
— Связи нет!
— Как это нет⁈ Пробуй еще раз! Вон туда отойди, к колодцу, там повыше будет.
Я встал, вновь набрал номер. И еще раз. И еще. Бесполезно. Телефон показывает одно деление антенны — связь тут если и была, то явно не в этом месте.
Скрипнула дверь.
Я обернулся. Рудольфовна вышла на крыльцо, вытирая руки о застиранный фартук. Лицо у неё было усталое, но спокойное — такое бывает у людей, которые только что закончили тяжёлую работу и знают, что сделали всё правильно.
— Очухался твой водитель, — сказала она, садясь на лавку рядом со мной. — Крепкий мужик, выживет. Раны зачистила, травы приложила, кровь остановила. Петрович сейчас мотоциклет заведёт, свезёт в районную больницу. Там уже они сами.
— Спасибо, — искренне сказал я. — Вы нас очень выручили. Подскажите, а что со связью? Я позвонить хотел, сообщить насчет инцидента…
— Тут нет связи, — буркнула старуха.
— Совсем? — насторожившись, спросил я.
— Когда спутник летит — тогда есть.
Какой еще спутник? Что за дичь?
— И когда он летит, этот спутник? — спросил я.
Старуха не ответила. Сидела, глядя прямо перед собой на темнеющий лес. Молчала долго, тяжело, будто решалась на что-то.
А потом вдруг повернулась и схватила меня за руку. Пальцы у неё были холодные, сухие, но сильные — не по возрасту.
— Слушайте меня, — сказала она тихо. — Бросьте вы эту затею вашу. Не везите вы эти книги. Никуда не везите.
— Что? — не понял я. — Но мы же затем и приехали. Это наша работа. Их в Архиве ждут.
— Сожгите их. Плохие это книги.
Я посмотрел на неё пристальней, пытаясь понять — шутит она или говорит серьёзно. Лицо старухи было каменным, глаза горели огнём.
— Это же манускрипты, — осторожно начал я. — Древние, ценные. Научная ценность. Их нельзя уничтожать.
— Ценность, — горько усмехнулась она. — Ценность, говоришь? А Степан твой сейчас без сознания валяется, потому что эти ваши «ценности» его чуть не убили. А ты сам посмотри вон туда, — она махнула рукой в сторону леса. — Там уже нечисто. С каждым часом хуже. Потому что книги эти тронули, потому что подземелье вскрыли.
— Вы знаете, что там? — прямо спросил я.
Она долго молчала. Где-то за домом взревел мотор — Петрович пытался завести мотоцикл. Потом звук стих, и снова наступила тишина.
— Мой дед рассказывал, — наконец сказала Рудольфовна. — Барин тот, Григорий Львович, не просто колдуном был. Он с той стороной знался. С мёртвыми. Хотел силу получить, чтобы над смертью властвовать. И книги эти — не простые. Они — ключи.
— Ключи к чему?
— К тому, что внизу. Под усадьбой. Там не просто подвал, там… — она запнулась. — Там врата. Он их открыть пытался. И почти открыл.
Я вспомнил руны на стенах, высохшие тела в нишах, ту плотную, давящую магию, которую чувствовал даже без дара.
— И что там, за вратами?
Рудольфовна не ответила.
За забором взревел мотоцикл. Петрович вырулил со двора, посадил в люльку замотанного в одеяла Степана. Тот был в сознании, смотрел перед собой пустыми глазами, но держался.
Я махнул старосте, тот остановился.
— Владимир Петрович, нам нужно сообщить в Архив по поводу происшествия, — я кивнул на Степана. — Да и в полицию, наверное, нужно сообщить. Все-таки нападение на человека. Оформить все нужно, как следует…
— Связи пока нет, — отрезал староста.
— Это я только что понял, — не весело улыбнулся я, показав в руках бесполезный телефон. — Я подумал, может быть с вами в ближайший город съезжу — сообщить?
Петрович глянул на часы.
