Кто‑то толкнул Серого – сильно, в спину. Крысеныш не удержался, полетел вперед, врезался в какую‑то женщину. Та завизжала. Мужик рядом с ней – видимо, муж – размахнулся и впечатал Серому, зачем‑то снявшему шлем, кулак в ухо.
– Бей корпоратов! – заорал кто‑то.
И началось.
Толпа навалилась со всех сторон. Не организованно, не слаженно – просто хлынула, как вода сквозь прорванную дамбу. Десятки рук, десятки тел, перекошенные лица, крики, вопли…
Ли упал первым. Кто‑то ударил его сзади – палкой или обломком доски, – китаец рухнул на колени, схватился за голову. На него тут же навалились сверху.
– Молот! – рявкнул я.
Громила уже был там. Сграбастал ближайшего нападавшего за шиворот, швырнул в сторону. Того отнесло метра на три, он сбил с ног еще нескольких человек. Молот потянулся к следующему – но на место отброшенного уже лезли двое других.
– Не стрелять! – крикнул я, видя, как Рокот вскидывает автомат. – Это гражданские!
Тот выругался, перехватил оружие и врезал прикладом кому‑то в челюсть. Человек отлетел, но его место тут же занял другой.
Толпа. Толпа – это стихия. С ней нельзя драться. Ее можно только пережить.
Если получится.
Меня толкнули, ударили, кто‑то вцепился в ремень автомата. Я отбросил руку, двинул локтем назад – попал во что‑то мягкое, услышал вскрик. Развернулся, оттолкнул еще кого‑то. Бородатый снова лез ко мне, размахивая кулаками. Я поднырнул под удар, впечатал ему кулак под ребра. Мужик согнулся пополам, хватая ртом воздух.
Рядом Рокот отбивался от троих сразу. Работал жестко, экономно – удар, блок, удар. Ни одного лишнего движения, каждый удар – минус один нападающий. Но их было слишком много.
Вьюга прижалась спиной к Лисе, закрывая ее и Шило. Винтовку девушка держала как дубину, отмахиваясь от наседающих. Попадала редко, но метко – кто‑то уже валялся на земле, схватившись за сломанную руку.
Гэл рычал, скалил зубы, но не атаковал. Молодец, послушная собака, приказ понял. Если он начнет рвать людей – это конец. Нас растерзают на месте.
– Всем отступать к воротам! – крикнул я. – К воротам!
Попытались. Не вышло. Толпа обступила нас со всех сторон. Стена тел, стена злости, стена безумия. Они уже не думали – просто били. Кулаками, палками, чем попало. Кто‑то швырнул камень – попал Грому в плечо. Тот зарычал, развернулся…
– ВНИМАНИЕ! – над толпой разнесся голос из громкоговорителей.
– НЕМЕДЛЕННО ПРЕКРАТИТЬ! РАЗОЙТИСЬ! ЭТО ПРИКАЗ!
«Фениксы» на блокпосту решили вмешаться и урезонить толпу, вот только их никто не слушал. Люди потеряли голову. Это уже была не драка – истерика. Выплеск накопившейся злости и отчаяния. И мы оказались громоотводом.
– ПОВТОРЯЮ: НЕМЕДЛЕННО РАЗОЙТИСЬ! В ПРОТИВНОМ СЛУЧАЕ БУДЕТ ПРИМЕНЕНА СИЛА!!!
Да давай уже применяй быстрее, блин!
Меня ударили со спины чем‑то тяжелым, трубой или прутом. Броня выдержала, но ребра отозвались болью. Я развернулся, отшвырнул нападавшего, но на его место тут же полезли двое других.
Сколько их тут? Сотня? Больше? Мы тонули в этом море тел, как камни в болоте.
И тут за спинами толпы раздался рев мотора.
Ворота фильтрационного лагеря распахнулись, и наружу выкатился броневик. Угловатая туша на широких колесах, покрытая матовой серо‑зеленой броней. На крыше – башня с пулеметом и парой автоматических гранатометов. На бортах – динамики, из которых продолжал греметь металлический голос:
– ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ! РАЗОЙТИСЬ НЕМЕДЛЕННО!'.
Кто‑то в толпе оглянулся, кто‑то даже попятился… Но большинству было плевать. Толпа ломилась вперед, надеясь добраться до нашего отряда, сбившегося в кучу, сомкнувшего кольцо плечом к плечу, и отбивающегося от лезущих со всех сторон безумцев. Увещевания были бесполезны, здесь только действовать.
И «Фениксы» это понимали не хуже меня.
Гранатометы на башне развернулись и дали залп.
Светошумовая граната врезалась в землю метрах в пяти от меня – вспышка ударила по глазам, грохот обрушился на уши. Моментально упавший на лицо визор шлема автоматически затемнился, звуковые фильтры срезали пик до терпимого уровня, но в голове все равно зазвенело, загудело, мир на мгновение превратился в мутное белое пятно.
Еще залп. На этот раз – газовые.
– Замкнутый цикл! – рявкнул я команду, активируя соответствующую функцию собственного костюма. Твою мать, а как те, кто без шлемов?
Едкий дым хлынул во все стороны, накрывая толпу плотным облаком. Люди взвыли – хватались за горло, за глаза, падали на колени, ползли прочь. Кто‑то давился, кто‑то блевал, кто‑то просто лежал, скорчившись и хрипя. Те, кто еще мог двигаться, ломились прочь от эпицентра, толкаясь, падая, топча друг друга.
Мы продолжали держать позицию посреди этого хаоса – едва ли не единственные, оставшиеся на ногах, и, разумеется, к нам тут же направилась охрана. С десяток крепких бойцов в тяжелой броне, с щитами, деструкторами и автоматами, двинулись к нам. Работали они быстро и слаженно, клином врезаясь в толпу, расталкивая, роняя и втаптывая бедолаг в землю. Несколько секунд – и нас взяли в полукольцо.
– Оружие на землю! – рявкнул передний, направляя ствол мне в лицо. – Руки за голову! Живо!
Глаза за визором – холодные, цепкие. Никаких эмоций. Этот выстрелит не задумываясь, если посчитает нужным.
– Делаем, что говорят, – негромко сказал я в рацию. – Без резких движений.
Я медленно снял автомат и, держа его за ремень, аккуратно положил на землю.
– А с остальным как? – спокойно поинтересовался я у бойца. Тот окинул взглядом мою фигуру, пистолет в кобуре, нож на плече, гранатные подсумки, и выругался себе под нос.
– На колени! – последовала следующая команда. – Руки за голову! Лечь лицом в землю!
Твою мать.
Не став ерепениться, я сцепил руки за головой и медленно опустился на колени. Потом лег лицом вниз, в холодную грязь, в месиво из затоптанной травы и чьей‑то блевотины. Жижа тут же испачкала забрало. Тьфу, мерзость какая…
Колено между лопаток вдавило меня в землю. Руки заломили за спину, стянули пластиковыми хомутами – туго, на грани боли. Я не сопротивлялся – в конце концов, сам бы на месте бойцов поступил так же. Огонь сразу не открыли, и то хлеб.
Рядом слышалась возня, мат, глухие удары. Молот, судя по звукам, не хотел ложиться добровольно – с его габаритами и характером это было предсказуемо. Хрясь. Еще раз. И тяжелый удар чего‑то твердого о что‑то мягкое. Потом – грузный шлепок о землю. Уложили все‑таки.
– Чисто! – крикнул кто‑то из бойцов.
– Командир! – послышался другой голос, напряженный и испуганный. – Механоид!
Гэл. Дерьмо!
Я дернулся, попытался повернуть голову. Колено сильнее вдавилось в спину.
– Лежать!
– Не стреляйте! – крикнул я, выплевывая грязь изо рта. – Он ручной! Он не опасен! Он со мной!
– Валите его!
Да какого…
Я рванулся – вывернулся из‑под колена, перекатился, одним движением оказался на ногах. Не раздумывая ни секунды, я бросился на бойца, который уже поднимал деструктор.
– Не стрелять! Это мой пес! Он не опасен!
Врезавшись всем телом в бойца, я сбил его с ног, и сгусток плазмы, предназначенный геллхаунду, ушел в воздух.
– Он не опасен! Не надо…
Удар, треск, разряд… Парализатор, мать его!
Боль прошила тело от затылка до пяток – ослепительная, выжигающая, невыносимая. Мышцы свело судорогой, ноги подломились, и я рухнул лицом в грязь. Тело дергалось, корчилось, выгибалось помимо воли, а я ничего не мог сделать – только лежать и ждать, пока отпустит.
Сквозь звон в ушах и пелену перед глазами я слышал рычание Гэла – злое, отчаянное. Потом – снова треск электричества. Скулеж. И голоса:
– Сеть на него! Держи, держи!
– Готово. Нейтрализован.
Фуф. Кажется, меня все‑таки услышали…
Я пытался повернуть голову, посмотреть – но мышцы все еще не слушались, тело продолжало дергаться в остаточных судорогах. Меня перевернули на живот, навалились сверху. Да ладно вам, парни, я спокоен. Только собаку не трогайте…
