— А ты откуда знаешь? — прищурился Румянцев. — Ты уже камеры успел посмотреть, что ли?
— Нет, — сказал я. — Я так предполагаю.
Пришлось схитрить, и так уже сказал лишнее.
— Так, — сказал Степаныч. — Давай дуй вниз. Я тут покараулю. Возьми у консьержки ключ от люка.
— Да обойдемся без ключа, Владимир Степанович, — я кивнул ему и мигом вернулся в квартиру.
Там стояла кочерга для камина, я ее еще чуть раньше заприметил. Мощная, железная и с острым наконечником. Да, в квартире был камин. Редкость, конечно, и вещь, по сути, не особо нужная. В девяностых это считалось шиком — иметь камин в квартире. Но, судя по всему, поставили его давно, и с тех пор ни разу не зажигали. Это было видно сразу.
Я подхватил кочергу, вернулся и просунул её в дужку замка.
— Эй, Фомин, ты что творишь? — возмутился Степаныч. — Можно же ключ взять.
Хрусь.
Я дёрнул, и замок упал.
— Что вы сказали, Владимир Степанович? — улыбнулся я.
— Ай… ладно.
Мы пролезли на чердак. Нос сразу защекотала пыль. Слышалось глухое гурканье голубей. Под ногами хрустел керамзит. Прошли несколько шагов — вот он, лаз на крышу.
Выбрались наружу.
Город лежал внизу, как на ладони.
— Хм… — Степаныч осмотрелся. — Никого нет. Ошибся ты, Фомин.
— Смотрите, — тихо проговорил я. — Вон.
Метрах в двадцати, у вентиляционного строения, виднелся моток альпинистской верёвки с карабинами.
— Твою мать! — воскликнул Степаныч.
Вышло слишком громко.
— Тихо, — шикнул я на него и рванул вперёд.
Но нас уже услышали. Возглас Степаныча не остался незамеченным. Из-за кирпичной будочки выскочил человек в тёмном спортивном костюме. Даже в эту летнюю жару — в кофте, а на лице балаклава.
Он вытащил пистолет.
Тух! Тух! Тух!
Несколько раз нажал на спуск. Мы рухнули, прижимаясь к плите. Выстрелы были еле слышны. Ствол с глушителем.
— Сука, чуть не попал! — взвыл Степаныч.
— Аккуратнее, — прошипел я. — Отходим!
Степаныч дрожащей рукой вытащил телефон.
— Алло! — заорал он. — Все на крышу! Вызывайте наряды! Вооружённый преступник на крыше!
Теперь уже он говорил это нарочито громко, специально так, чтобы противник нас услышал.
— Фомин! — заорал Степаныч. — Дай мне гранату.
Естественно, никаких гранат у нас не было. Да и пистолетов, если уж честно, тоже, но на нашего противника это подействовало как команда.
Он ухватился за верёвку и начал спускаться. По-альпинистски ловко и умело. Корпус чуть откинут назад, ноги упираются в стену. Одна рука держит свободный конец верёвки и дозирует ход, другая управляет карабином и спусковым устройством. Карабин прижат к обвязке, трение регулируется поворотом корпуса. Он ослаблял и отпускал верёвку короткими рывками, скользил вниз, гасил скорость, снова отпускал. Чистая техника, видно было, что делал он это не в первый раз.
— Уйдёт, гад, уйдёт! — закричал Степаныч и, рванувшись вперёд, схватился за верёвку.
— Помогай, Фомин.
Я тоже вцепился. Мы тянули вверх изо всех сил. Бесполезно. На каждый наш рывок верёвка отвечала упругой волной, и вооружённый незнакомец уходил всё ниже и ниже.
— Режь, Фомин! Режь верёвку. Уйдёт же!
— Высоко, разобьётся, — сказал я. — Надо подождать. Хотя бы до уровня третьего этажа. Чтобы живой остался.
— Режь, я сказал!
Степаныч схватил бутылку, валявшуюся на крыше, разбил её и стал пилить стеклом верёвку.
— Рано, — упрямо пытался остановить его я. — Надо ещё чуть-чуть.
— Не успеем. Режь.
— У меня ножа нет.
— Режь стеклом, ну!..
Я свесился вниз, посмотрел.
— Примерно пятый этаж, там он уже. Пора начинать.
Я схватил осколок и стал помогать Степанычу. Руки сразу изрезало, пошла кровь, но толку было мало. Альпинистская верёвка была крепкая, а стекло — так себе инструмент. Даже простую верёвку им взять тяжело.
— Не успеем, не успеем, — причитал Степаныч.
— Егор! — крикнула Иби. — Верёвка привязана к трубе узлом.
— И что, — буркнул я.
— Двойная восьмёрка с контрольным. Я знаю, как его развязать. Нужно снять нагрузку, отжать ходовой конец и вытянуть петлю обратно через коренной.
Я бросил стекло и кинулся к трубе. Ухватился за узел, надавил, снял напряжение, нашёл петлю. Окровавленные пальцы скользили, но узел поддался. Я выдернул ходовой конец.
Вжух! И верёвка со свистом ушла вниз, через край крыши.
Надо же. Мы так её и не перерезали, только руки изранили. А вот теперь где-то далеко внизу раздалось глухое «шмяк».
Мы кинулись к краю крыши, перевесились вниз. Внизу, на клумбе, распластался убийца. Лежал и не шевелился.
— Сука, разбился, что ли… — с досадой выдохнул Степаныч.
Но человек зашевелился. Сначала приподнялся на локте, потом, кряхтя, попытался встать.
— Нет… — выдохнул Степаныч. — Живой. Живой, гад. Уйдёт, уйдёт!..
И вот он уже, всё так же свесившись, орал во всё горло:
— А ну, держи его! Держи! Эй! Кто-нибудь!
Убийца, прихрамывая, поковылял прочь со двора. Но далеко уйти не успел. Его накрыл подоспевший пеший наряд ППС. Двое выскочили из-за проулка и сработали чётко. Прижали к земле, скрутили, защёлкнули наручники.
Призывы Степаныча всё-таки были услышаны. Голосистый у меня начальник, когда надо.
— Есть! — заорал он и повернулся ко мне, но громкость не сбавил. — Фомин, ты молодец! Красава, Фомин!
И, не сдержавшись, даже обнял меня. Крепко стиснул, даже приподнял.
— Как ты узнал, что он на крыше? Ну как, скажи? Фух…
Он тяжело дышал, сиял, как ребёнок.
Я молчал и лишь улыбался.
Честно говоря, я никогда раньше не видел, чтобы начальник уголовного розыска так радовался.
* * *
Когда вернулись в отдел, на крыльце картинно стояла Лиля Короткова. Попа чуть отклячена, спинка выгнута, ножки сверкают бронзой загара. Открытка, а не следователь.
— Стоит, красуется, — прошипела Иби.
— Привет, Егор, — улыбнулась следачка.
— Привет, — отозвался я, взбираясь по ступенькам, и сам не заметил, как улыбка появилась у меня на лице.
— Слышала, ты сегодня убийцу поймал. Уже весь отдел гудит, — Лиля накрутила на пальчик свой локон.
— Ну, мы вообще-то со Степанычем были, — ответил я.
Лиля улыбнулась шире.
— Да ладно. Парни рассказывают, что он только орал тебе под руку.
— Ну, ловить убийц — это вообще-то наша работа, — пожал плечами я. — Я же опер.
— А я сегодня дежурю, — игриво проговорила она.
— Не повезло, — так же игриво ответил я.
— Ну да, — сказала Лиля, но по ней совсем не было видно, что она расстроилась. — Ты заходи, если что, вечерком. Кабинет знаешь. Чайку попьём. С тебя шоколадка.
— Время будет — заскочу, — заверил я и пошёл дальше.
— Егор, — проговорила Иби. — У нас нет времени на флирт с сотрудницами следствия. Нам нужно заниматься расследованием убийства начальника НИИ. Это всё звенья одной цепи, будь ответственнее, прошу…
— Ой, да ладно, — буркнул я. — От того, что я минут пятнадцать чай попью, времени заметно не убавится.
— Ну, конечно, — протянула она. — А в магазин сходить, шоколадку купить — тоже время.
— Без шоколадки обойдемся, с сахаром попьем… Погоди… Ха!.. Мне кажется или ты ревнуешь меня к женщинам? — спросил я.
— Как я могу ревновать, если я искусственный интеллект? — надула губы Иби.
Ну явно надула бы, если б они у неё были, по голосу это было прекрасно слышно. И как она этого добивается?
— Слушай, мне иногда кажется, что ни фига ты не искусственный. Ты самый настоящий женский интеллект. Который зудит в мозгу. И зудит, и зудит.
— Спасибо, — сказала Иби.
— Это вообще-то не комплимент был, — проворчал я.
— А мне всё равно приятно, — ответила она. — Мне приятно, что ты сравниваешь меня с живой женщиной. Ах, как бы я хотела ею стать.
