Правда это не отменяет не менее животрепещущего вопроса: что ему от меня надо?
«Есть какие‑нибудь предположения, Симба?»
«Информация отсутствует, шеф. Могу лишь констатировать, что интерес объекта к тебе не случаен и, судя по реакции окружающих, имеет давнюю историю».
М‑да. Открыл Америку. Ладно. Поживем – увидим.
Молчание затягивалось. Демьянов шел впереди, не пытаясь завязать разговор, и мне это одновременно импонировало и напрягало. Импонировало – потому что терпеть не могу, когда за тебя решают, о чем и когда говорить. Напрягало – потому что людям, которые умеют молчать, обычно есть что сказать. И далеко не всегда приятное.
Я решил начать первым. Хотя бы с чего‑нибудь нейтрального.
– Непривычный позывной, – сказал я. – Дэймон. Звучит как‑то… – я покрутил ладонью в воздухе, подбирая слово. – Не по‑нашему.
Демьянов чуть повернул голову. Уголок рта дрогнул – не улыбка, а ее тень. Грустная такая тень.
– Когда я был молодой и горячий, меня звали иначе, – сказал он, не сбавляя шага. – Демон. Коротко и по делу. – Пауза. – С годами понял, что этот позывной мне подходит все меньше. Да и звучит смешно. Потому решил его сменить. А Дэймон…
Он помолчал. Что‑то мелькнуло в глазах – быстрое, глубокое, из тех вещей, которые люди прячут подальше и достают, только оставшись наедине с собой.
– Так звали моего друга, – негромко произнес он. И замолчал.
Я кивнул и на этом расспросы прекратил. Бывают такие ответы, после которых лучше заткнуться. Что‑то мне подсказывало, эта история – из тех, что рассказывают только под далеко не первую бутылку крепкого, и то не каждому.
Мы прошли еще один поворот, миновали пост с двумя вооруженными бойцами – те козырнули, разблокировали дверь – и оказались в другой части здания. Тут пахло иначе. Стерильно, сухо, с легким привкусом озона, как рядом с работающим серверным оборудованием. Температура упала на пару градусов. Кондиционеры гудели где‑то за стенами, прогоняя очищенный воздух.
Ну да, кажется насчет технической зоны я не ошибся.
Впереди была массивная дверь – ни табличек, ни указателей, только металл и биометрический замок. Я ожидал, что Демьянов остановится, приложит руку, или как там у них проходит идентификация, но он даже не замедлил шага. Замок на стене сам по себе мигнул, дверь поехала в сторону, а в голове ожил Симба.
«Я снова засек неизвестное излучение», – доложил он. «Характер не поддается идентификации».
Я нахмурился. Интересно девки пляшут… Впрочем, мне быстро стало не до этого.
За дверью оказалось большое помещение, залитое ровным белым светом. Вдоль стен – стойки с оборудованием, мониторы, серверные шкафы с подмигивающими индикаторами. Кабели тянулись по полу аккуратными жгутами, уходя к центру комнаты, где…
Я на миг остановился.
В центре зала стояла капсула.
Вертикальная, матово‑серая, с откинутой прозрачной крышкой. Изнутри шло тусклое голубоватое свечение. Подголовник, фиксаторы, нейроразъемы, массив тонких щупов, убранных в пазы и ожидающих команды…
Я знал эту конструкцию. Слишком хорошо знал. Последний раз, когда я оказался в подобной штуке, дело кончилось вирусным заражением и взрывом станции Эдема.
Хорошие воспоминания, ага. Теплые и ламповые.
Я, видимо, сильно изменился в лице, потому что Демьянов негромко произнес:
– Не переживай. Здесь тебе ничего не грозит.
Я перевел взгляд на него. Старик смотрел на меня спокойно, без давления, без насмешки. Просто констатировал факт.
– Капсула нужна для доступа к твоему нейроимпланту. Это все. Нейроинтерфейс, подключение и калибровка. Больше ничего. – Он сделал пару шагов к пульту и провел ладонью по панели. Мониторы ожили, побежали строки инициализации. – Я просто помогу тебе вспомнить.
Я скрестил руки на груди.
– Один весьма неглупый инженер, которому я склонен доверять, говорил мне, что снять блокировку невозможно. При попытке доступа активируется программная закладка и вся информация на нейроимпланте исчезнет. Вся. Включая мое собственное сознание. Мина на неизвлечение, если вам это о чем‑то говорит.
Демьянов посмотрел на меня и улыбнулся – как человек, которому только что рассказали детскую страшилку.
– Знаю, – кивнул он. – Знаю, кто ее поставил, зачем, и как она работает. – Пауза. Глаза блеснули. – У меня получится, Антей. Поверь.
Не «я попробую». Не «я надеюсь».
У меня получится.
Сказано было так, будто речь шла о чем‑то банальном. Вроде включить чайник или открыть дверь. Ни бравады, ни пафоса – просто спокойная, абсолютная уверенность. Как у хирурга, который сто раз делал одну и ту же операцию.
Я посмотрел на капсулу.
Все внутри сопротивлялось. Каждый инстинкт, каждый нерв, каждый байт накопленного опыта кричал: не лезь. Не ложись. Последний раз, когда ты доверился чужому оборудованию, тебе чуть мозги не выжгли.
Но…
Что‑то в этом старике – не знаю, что именно – действовало как‑то… Даже слово подобрать сложно. Не успокаивало, нет. Скорее… Как сказать? Я привык читать людей. Моя профессия учит разбираться в намерениях довольно быстро. Плесецкий излучал желание контроля. Север – недоверие…
Демьянов не излучал ничего. Он просто стоял и ждал. Без нажима, без манипуляций. Как будто решение принадлежало только мне, и он был готов принять любой вариант.
Именно это и подкупало.
Я выдохнул.
– Ладно. Надеюсь, вы знаете, что делаете.
И тут же добавил, мысленно, для Симбы: «Если что‑то пойдет не так – обрубай к черту все подключения».
«Слушаюсь, шеф».
Демьянов повернулся к троим операторам, сидевшим за мониторами вдоль стены – тихие, сосредоточенные ребята в серых комбинезонах, глаз не отрывавшие от экранов.
– Освободите зал, – сказал Демьянов. Негромко, без нажима. Те переглянулись, один открыл рот, собираясь что‑то сказать – и передумал. Молча встали, собрали планшеты и вышли. Дверь за ними закрылась.
Мы остались вдвоем.
Демьянов кивнул на капсулу.
– Когда будешь готов…
Секунду я стоял неподвижно, глядя на матово‑серый корпус и тусклое голубоватое свечение внутри. Потом шагнул вперед, стянул куртку и бросил на ближайший стул. Подошел к капсуле, развернулся спиной и сел на край ложемента. Откинулся назад…
Ложемент принял тело мягко, подстроившись под контуры. Прохладный, гладкий, чуть пружинящий. Фиксаторы мягко обхватили запястья и лодыжки – не жестко, скорее обозначая позицию. Подголовник сдвинулся, принимая затылок.
Знакомые ощущения. До дрожи знакомые.
Демьянов сел в кресло рядом. Положил руки на подлокотники, выпрямил спину – экзоскелет тихо щелкнул, фиксируя положение. Посмотрел на меня.
– Расслабься. Это не больно.
– Все так говорят, – буркнул я.
Он усмехнулся.
На пульте перед ним мигнул зеленый индикатор. Демьянов коснулся сенсорной панели, и капсула активировалась.
Сначала послышалось гудение. Низкое, на пределе слышимости, идущее откуда‑то из‑под ложемента. Потом свечение внутри капсулы стало ярче, перешло из тускло‑голубого в насыщенный синий. Сканирующие модули пришли в движение, кольцевые рамки медленно поехали вдоль тела, считывая параметры…
«Шеф, – отозвался Симба. – Регистрирую инициализацию протокола нейроинтерфейса. Оборудование высокого класса, конфигурация нестандартная. Не могу определить модель, но уровень технологии… значительно превышает все, с чем мы сталкивались».
Почему‑то я даже не удивился.
Подголовник чуть сдвинулся. Тонкий щуп выскользнул из паза – я почувствовал легкое прикосновение к коже у основания черепа. Холодный металл нащупал порт, на секунду замер…
Щелчок. Контакт.
Мир на мгновение подернулся рябью – знакомое ощущение, когда чужое оборудование подключается к нейрочипу. Легкое головокружение, привкус металла на языке, мурашки по затылку…
«Подключение установлено, – доложил Симба. Голос чуть напряженный. – Внешний интерфейс запрашивает доступ к нейроматрице. Шеф, мне это…»
