Осколки Протокола. Пенталогия (СИ) - Уленгов Юрий

– Антон Сергеевич… Поздно вы сегодня.

– У меня рабочий день ненормированный, – буркнул я, проходя мимо. – Плесецкий наверху? – собственно, я и так знал, что профессор на месте, но на автомате все же уточнил.

– Так точно. И Кудасов. С полчаса как приехал.

Я замедлил шаг. Кудасов. Вот как. Этого я не ожидал. Ладно, разберемся…

– Понял, – кивнул я и зашел в лифт.

Кабина пошла вверх. За стеклянной стенкой медленно разворачивалась ночная Москва – россыпь огней, навигационные маяки на крышах, далекие ленты автомагистралей. Красиво. Я стоял, смотрел на это и думал о том, что где‑то там, внизу, в этом красивом сплетении огней и бетона, фрагменты Эдема прямо сейчас рулят транспортным потоком. Разводят машины по полосам, переключают светофоры, координируют платформы. Маленький, локальный кусочек того самого монстра, о котором Войлов говорил с дрожью в голосе.

А я два года ездил по этим улицам и радовался, что нет пробок.

Сорок третий.

Лифт коротко звякнул, и двери разъехались в стороны. На выходе стояла стелла с указателем. Вы – здесь. «Лаборатория нейронных сетей». Свой офис Плесецкий оборудовал на одном этаже с лабораторией, чтоб вершить дела, не отходя от станка, так сказать. Ну и, в целом, этаж соответствовал. Коридор – полированный гранит, приглушенный свет из невидимых светильников, на стенах логотип «ГенТек» через каждые десять метров…

Я дошел до приемной. Секретарь уже ушел домой, оставив после себя лишь пустое кресло, погашенный монитор да чашку из‑под чая, замер на секунду у двери, потом резко выдохнул и постучал.

– Войдите, – послышалось из‑за двери. Я на секунду задержал дыхание, словно перед прыжком, толкнул дверь кабинета и шагнул через порог.

Плесецкий сидел за столом. Бокал коньяка, расстегнутый ворот рубашки, галстук ослаблен, волосы чуть растрепаны. Лабораторный халат висит на спинке кресла. Рабочий вечер, затянувшийся до ночи. Привычная история.

А вот Кудасова я в такое время в офисе обычно не встречал. Особенно – в лабораторном секторе.

Виктор Алексеевич Кудасов. Сооснователь «ГенТек», генеральный директор. Если Плесецкий был мозгом корпорации, то Кудасов – ее лицом и голосом. Высокий, подтянутый, с военной выправкой – говорили, что в молодости служил, хотя в биографии на сайте об этом ни слова. Темный костюм без единой морщинки, седоватые виски, загорелое лицо, тяжелый волевой подбородок. Глаза – светлые, холодные, цепкие. Из тех людей, которые смотрят на тебя и прикидывают: актив ты или пассив для компании, сколько стоишь в рублях и стоишь ли вообще.

Даже в почти полночь он выглядел так, будто только что сошел с обложки «Форбс».

При виде меня Кудасов чуть приподнял бровь, но промолчал. Крутил в пальцах стакан с виски – на два пальца, без льда.

– Антон, – Плесецкий кивнул мне из‑за стола. – Проходи, сынок, присаживайся.

– Добрый вечер, Виктор Алексеевич, – поздоровался я с Кудасовым.

– Добрый, – Кудасов не скрывал того, что не доволен моим появлением. Даже голову в мою сторону не повернул. Да и хрен с ним.

Я прошел к столу и сел.

Плесецкий покрутил бокал, глотнул и посмотрел на меня с выражением сдержанного одобрения. Даже позволил себе нечто вроде улыбки – теплой, почти отеческой. Профессор умел так улыбаться, когда хотел. Проблема в том, что я никогда не мог понять, улыбается он искренне или просто включает нужный режим.

– Хорошо сработал, Антон, – сказал он. – Чисто. Никто даже не усомнился в том, что это всего лишь дорожно‑транспортное происшествие, – он отпил еще. – Долго тебя продержали?

– Опросили как свидетеля, – я пожал плечами. – Подписал протокол, ушел. Все.

– Отлично. – Плесецкий повернулся к Кудасову. – Виктор, я же говорил – лучше Антея эту задачу не решил бы никто.

Кудасов качнул стаканом. То ли согласился, то ли просто принял к сведению. Повернулся ко мне – взгляд деловой, оценивающий, без тени каких‑либо эмоций.

– Я рад, что проблема закрыта, – проговорил он. Видимо, нужно было расценивать это, как одобрение.

Вот так. Был человек – стала проблема. Была проблема – стала «закрытая проблема». Можно ставить галочку и переходить к следующему пункту повестки. А то, что у этой «проблемы» была пятилетняя дочь и фотография на рабочем столе – это, видимо, значение не имело…

– Владимир Анатольевич, – сказал я после паузы. – Мне нужно поговорить с вами. Наедине.

Кудасов снова вскинул бровь. Во взгляде скользнуло чуть заметное раздражение.

Плесецкий махнул рукой, отхлебнул коньяк.

– Говори, Антон. У меня от Виктора секретов нет.

У вас, может, и нет. А вот у меня… Ладно. Выбора все равно нет. Другого момента может не представиться, а ехать домой, так ничего и не выяснив – зачем тогда приезжал вообще? Нет, хватит. Я и так промедлил слишком долго.

– Войлов, – начал я. – Когда я его искал, я пообщался с людьми. Коллеги из отдела, пара знакомых из смежных лабораторий… Мне нужно было понять, куда он мог пойти, где спрятаться, чего ждать от него вообще…

Плесецкий кивнул, продолжай, мол.

– Так вот. Несколько человек сказали мне одно и то же. Войлов в последние недели был сам не свой. Дерганый, нервный, озирался в коридорах. На прямые вопросы отшучивался, но пару раз прямо оговорился, что боится.

– Еще бы он не боялся, – фыркнул Кудасов. – Когда собираешься переметнуться к конкурентам, принеся им на блюдечке информацию по важнейшему проекту, поневоле начнешь дергаться.

– Говорят, он боялся другого, – я выдержал паузу, а потом продолжил, глядя прямо в глаза Плесецкому. – Говорят, он боялся «Эдема».

Плесецкий смотрел на меня не мигая. Бокал замер в руке.

– Я тогда не придал этому значения, – продолжил я. – Мало ли кто что болтает. Нервы, переработка, стресс. Но потом…

– Потом – что? – спросил Плесецкий. Голос ровный, но я услышал, как чуть дрогнула интонация на последнем слове.

– Потом Войлова сбила беспилотная фура, – сказал я, – и слова повисли в воздухе.

Плесецкий медленно поставил бокал на стол.

– И… Что ты хочешь этим сказать? – он испытывающе посмотрел на меня.

– Это не может быть как‑то… Связано? – спросил я, глядя на профессора.

В кабинете стало тихо. Так тихо, что я услышал, как за окном гудит ветер.

Плесецкий смотрел на меня. Долго, внимательно, будто решая что‑то для себя.

– Связано с чем? С «Эдемом»? – спросил он негромко. – Почему ты об этом спрашиваешь?

– Потому что фура, которая его убила, управляется модулем «Эдема», – ответил я. – И она не остановилась, не притормозила, даже не подала аварийного или предупреждающего сигнала. Я стоял в двадцати метрах, Владимир Анатольевич. Видел все. Экстренное торможение, маневр уклонения – ничего. Базовый протокол безопасности не сработал. Ни один.

Пауза.

– Это точно так должно работать?

Тишина. Плесецкий смотрел на меня поверх бокала, Кудасов крутил в руках толстый стакан с плещущимся на дне виски. За панорамным окном мерцал ночной город – равнодушный, огромный, не подозревающий, о чем сейчас идет разговор на сорок третьем этаже стеклянной башни.

Кудасов отреагировал первым. Отмахнулся – буквально, взмахнул стаканом.

– Технический сбой, – сказал он. – Датчики, софт, прошивка – все, что угодно. Одна ошибка на миллионы операций. Статистика. Любая система…

– Так не бывает, – тихо проговорил Плесецкий.

Кудасов повернулся к нему.

– Что – не бывает?

Плесецкий потер переносицу. Жест, который я видел у него десятки раз – когда он думал о чем‑то неприятном.

– Система безопасности грузовой платформы дублируется тремя независимыми системами, Виктор, – проговорил он. – Три независимых контура, каждый со своим набором датчиков, своим софтом, своей логикой принятия решений. Три разные системы, написанные разными командами, работающие параллельно. Чтобы платформа не затормозила перед пешеходом – должны были отказать все три. Одновременно. Статистическая вероятность одновременного отказа трех независимых контуров – где‑то в районе попадания метеорита в это здание. И если это все‑таки произошло…