Он замолчал.
– Значит, что‑то отключило все три системы, – закончил я за него.
Плесецкий посмотрел на меня и кивнул. Медленно, неохотно, будто каждый миллиметр движения давался ему с усилием.
– Я предупреждал, – сказал он, и голос стал жестче, напряженнее. – Я предупреждал, и не раз. Когнитивное ядро – сырое. У него проблемы с целеполаганием. С интерпретацией базовых директив. Система оценивает ситуации исключительно по критерию эффективности, а не безопасности. Для нее нет понятий «хорошо» и «плохо» – есть «оптимально» и «неоптимально». И пока я не решу эту проблему…
– Время, – Кудасов произнес слово так, будто оно было ругательством. – Опять время. Я слышу от тебя это уже год, Володя.
– Потому что за год ничего не изменилось!
– Вот тут ты ошибаешься, – Кудасов наклонился вперед, упершись локтями в колени. – Изменилось. Наши акции потеряли тридцать семь процентов стоимости. Три крупных инвестора вышли из проекта. Таблоиды пишут, что «Эдем» – цитирую – «самый дорогой научный провал со времен программы термоядерного синтеза». Шесть исков от миноритарных акционеров. Два расследования регуляторов. – Он загибал пальцы. – Это то, что изменилось. А ты сидишь в своей лаборатории и говоришь мне «подожди»!
Плесецкий побагровел.
– Я сижу в лаборатории, потому что кто‑то должен делать работу! Настоящую работу, Виктор, а не презентации для инвесторов!
– Настоящая работа – это результат, – Кудасов не повысил голоса, но в нем появился металл. – А результата нет. Три года разработки – и ты не можешь назвать мне дату. Когда будет готово? Год? Два? Десять?
– Сколько потребуется!
– Этот ответ меня не устраивает.
– А меня не устраивает, когда финансисты лезут в науку!
Они смотрели друг на друга. Два основателя одной корпорации, два человека, которые когда‑то начинали вместе – и которых развело в разные стороны так далеко, что они уже едва видели друг друга. Ученый и делец. Тот, кто строит, и тот, кто продает. Оба нужны, оба правы – каждый по‑своему. Вот только цели у них, кажется, разные.
– Пилотные проекты работают, – Кудасов заговорил тише, увереннее. – Трафик – работает. Логистика – работает. Дьявол, да Эдем управляет всем, абсолютно всем в этом самом здании и десятке дата‑центров! Результаты есть. Они измеримы. Они доказуемы!
– Пилотный проект и полный запуск – разные вещи! – Плесецкий почти кричал. – Локальный модуль управления трафиком и глобальная система жизнеобеспечения – между ними пропасть!
Плесецкий вдруг повернулся ко мне. В глазах – что‑то похожее на горькое торжество.
– Вот, – он ткнул пальцем в мою сторону. – Вот, Виктор. Даже начальник охраны видит, что с системой что‑то не так. Человек без ученой степени, солдафон – он просто увидел, как фура размазала человека по асфальту, и у него возникли вопросы! А ты мне рассказываешь, что все работает в штатном режиме!
«Солдафон». Ну, спасибо, Владимир Анатольевич. Удружил. Еще и перед Кудасовым выпихнул… Я мысленно поморщился.
Кудасов посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. Будто обнаружил таракана в тарелке и прикидывал – раздавить сейчас или после десерта.
– С каких пор, – проговорил он, – начальник охраны обсуждает стратегию корпорации?
Вопрос был для Плесецкого, но смотрел Кудасов на меня.
– С тех самых, как ему приказали убить человека, который считал, что ваша система опасна, – ответил я, прежде чем успел прикусить язык. – А беспилотная фура, управляемая этой системой, справилась с этим быстрее.
Твою мать… Язык – мой враг. Ну да и ладно. Да и хрен с ним. Не убьют же они меня, в конце концов…
В кабинете повисло молчание. Кудасов медленно поставил стакан на стол. Плесецкий крутил бокал, не поднимая глаз. За окном равнодушно мерцала Москва.
Потом Кудасов встал. Он одернул пиджак – машинально, привычно – и посмотрел на Плесецкого сверху вниз.
– Довольно, – сказал он. – Я приехал не дискутировать.
Он достал из внутреннего кармана телефон, глянул на экран и кивнул.
– Совет директоров провел внеочередное голосование. Вчера. Заочное, по протоколу экстренного решения. Результат единогласный. Полномасштабное развертывание «Эдема» – семнадцатое ноября. Подключение к федеральной инфраструктуре – до конца первого квартала следующего года. И это окончательное решение.
Плесецкий побледнел. Разом. Будто из лица кровь вытянули.
– Что? – проговорил он. – Какое голосование? Когда? Я не получал…
– Ты не брал трубку, – Кудасов убрал телефон. – Как обычно. Я звонил дважды.
– Я был в лаборатории!
– Ты всегда в лаборатории, Володя. А результатов – как не было, так и нет. В этом и проблема.
Плесецкий встал. Упершись кулаками в стол, он наклонился вперед, и я увидел, как бьется жилка у него на виске.
– Виктор, – проговорил Плесецкий глухо. – Два месяца. Ты хочешь запустить глобальную систему через два месяца. Ты понимаешь…
– Я все прекрасно понимаю, – Кудасов не дал ему договорить. – И боюсь, что лучше тебя. – Голос его звучал ровно и твердо. – Посмотри вокруг, Володя. Все разваливается. Климат пошел вразнос. Ресурсы заканчиваются. Через двадцать лет половина планеты станет непригодна для жизни. Нам нужна система, которая не даст человечеству свалиться в новый каменный век. «Эдем» – единственный кандидат. И я не собираюсь ждать, пока ты доведешь его до идеала.
– Это не идеал! – Плесецкий грохнул кулаком по столу. – Это безопасность! Это минимальный порог, ниже которого…
– Любой прогресс требует жертв, – отрезал Кудасов. – Войлов этого не понимал. И кончил соответственно.
Он перевел дыхание и продолжил.
– Если ради спасения миллиардов погибнут тысячи, – Кудасов говорил размеренно, четко, чеканя слова, – это допустимая цена. Это единственная возможность сохранить цивилизацию, и я не позволю…
– А не выйдет так, – я снова услышал собственный голос раньше, чем успел себя остановить, – что ради спасения тысяч погибнут миллиарды?
Кудасов осекся и медленно повернулся ко мне. Лицо у него начало наливаться краской – от шеи вверх, к скулам, к вискам. Я на секунду подумал: ну все. Сейчас его хватит удар, и проблема решится сама собой…
Не хватил.
Кудасова прорвало.
– Ты!.. – Он задохнулся, шагнул ко мне, сжимая кулаки. – Ты вообще кто такой⁈ Охранник! Твое дело – выполнять приказы и молчать!
– А ты! – Кудасов развернулся к Плесецкому. – Ты! Годами! Годами тянешь, саботируешь, прячешься в лаборатории! Выдумываешь проблемы, чтобы оправдать собственную неспособность довести хоть что‑то до конца! А когда совет принимает решение – притаскиваешь сюда своего холуя, потому что даже не имеешь смелости говорить со мной самостоятельно!
Плесецкий молчал. Стоял у стола, побледневший, постаревший, с серым, осунувшимся лицом, и не мог выговорить ни слова.
– Дата утверждена! – Кудасов грохнул ладонью по столу. Бокал Плесецкого подпрыгнул, коньяк плеснул через край, потек по темному дереву. – Семнадцатое ноября! И я не потерплю на пути никого! Ни‑ко‑го! Даже тебя, Володя! И уж тем более…
Он ткнул пальцем в мою сторону.
– … твоего щенка! И если я еще хоть раз услышу от него нечто подобное….
В кабинете стало тихо. Только коньяк тихо капал со стола на ковер.
Я встал. Медленно, спокойно. Одернул куртку, посмотрел на Кудасова – красная физиономия, бегающие глаза, капля пота на виске. Человек, который через два месяца нажмет кнопку, будучи твердо уверенным в том, что спасает мир…
Самые страшные люди – те, которые искренне веруют…
– Что, – проговорил я негромко, – меня тоже собьет беспилотная фура?
Кудасов побагровел еще сильнее – я бы не поверил, что это физически возможно, если бы не видел собственными глазами, а потом схватил со стола стакан и с размаху запустил в меня. Я чуть повернул голову, и стакан просвистел возле уха, обдал меня терпкими брызгами и с грохотом разбился о стену позади.
– Пошел вон, – выдавил он сквозь зубы. – Вон!
