Удивительно, но его беззубое сопротивление сработало. Они замолчали и разошлись по разным углам.
Риз остался дежурить у приборной панели, периодически щелкая тумблерами и кнопками. Их количество приводило Деса в замешательство, заставляя гадать, где заканчиваются возможности механики и начинаются способности самого безлюдя. Фран, устроившись на скамье, долго и упорно заплетала непослушные волосы. Рин, устало привалившись к стене, дремал или только делал вид, лишь бы его оставили в покое. Офелия смотрела в окно, а Дес удивлялся, как ее еще не стошнило от этих ужасных видов проплывающих далеко внизу рек, полей и лесов. Ему хватило одного раза, чтобы больше не пытаться.
– Что видишь, Фе? – спросил он.
– Дно чернильницы, – проворчала та и с горестным вздохом подытожила: – Скукота.
Дес полностью разделял ее настроения. За несколько часов утомляющего полета он трижды приложился к пузырьку с настойкой и наизусть выучил факты из дела Адана Лакса.
Когда Пернатый дом начал снижаться, Риз снова потушил лампу. За окном занимался рассвет, и Дес решился выглянуть наружу. В сером мареве отчетливо проступала темная полоса на горизонте. Море. Последний раз он видел его в тот год, когда вместе с бродячей труппой колесил по всему побережью. Нигде он не чувствовал себя счастливее и свободнее, чем среди музыкантов, чьим домом были дребезжащие фургоны и каждый город, куда они приезжали. В разгар гастролей труппа на неделю остановилась в Делмаре, Дес решился написать матери и получил известие о ее болезни. Он был вынужден вернуться в Пьер-э-Металь, чтобы быть рядом, и сам не заметил, как осел в городе.
Голос Риза выдернул его из воспоминаний.
– Держитесь, приземляемся, – предупредил он, клацая рычагами и тумблерами. Казалось, что Риз беспорядочно переключает их ради эффектного действа, а на самом деле управляет безлюдем силой мысли.
Дес отлип от холодного стекла, запотевшего от дыхания, и вцепился в поручень.
Пернатый дом накренился, теряя высоту, и через несколько секунд грузно опустился на мокрый песок, просевший под его весом.
На берегу ждала женщина: с обветренным лицом, обмотанным платком так, что оно выглядело плоским и совсем крохотным, точно кукольным. Она учтиво поприветствовала их, а потом забормотала что‑то о приближающемся шторме и ночных птицах, украдкой заглядывая в дом, словно искала того, кому предназначались ее слова. Выскочившая навстречу Фран оттеснила ее назад, едва не сбив с ног. Прямо с порога прыгнула в песок и по-марбровски выругалась, увязнув в мокрой жиже, едва не лишившей ее ботинка.
– Будь осторожна, – бросил вслед Эверрайн.
Фран обернулась и послала ему шутливый воздушный поцелуй. Дес тоже собирался сказать что‑нибудь напоследок, но не успел придумать ничего, что могло заставить ее хотя бы улыбнуться. Так он и простоял в растерянности, пока Риз не велел закрыть дверь.
Пернатый дом снова взмыл в небо, пролетел над морем, похожим, по словам Офелии, на растекшиеся чернила, и вскоре приземлился. В отличие от мягкого песчаного берега, на который сошла Фран, этот был твердым и каменистым. Дес сразу понял, что прием будет таким же, и чутье не подвело. Его провожатым оказался угрюмый тип – вылитый конвоир. Он поздоровался ленивым кивком, словно боялся, что при неосторожном движении его огромная голова сорвется с шеи и укатится в морскую бездну.
– А мне быть осторожным, Эверрайн? – подстегнул его Дес, чтобы нарушить гнетущее молчание. Такие проводы совсем не воодушевляли. – Или меня ты не ценишь?
И тот снизошел до ласковых напутственных слов:
– Постарайся не сдохнуть.
Глава 13
Дом Олберик
Риндфейн
Делмар встретил его, как сварливый старик. Вначале разразился шторм, а затем к свирепым волнам, бившим в причалы, добавился дождь. Он хлестал по крыше морского вокзала с такой яростью, что здание гудело и стенало, будто было живым и чувствовало каждый удар. Из-за разыгравшейся стихии суда не рисковали покидать защищенные порты, и несколько часов море принадлежало лишь ветру и потокам воды, низвергавшимся с неба.
Запертый в четырех стенах, Рин имел достаточно времени, чтобы спокойно обдумать свое положение. Как бы ни менялась его жизнь, события в ней повторялись: он снова прибыл в столицу в качестве гостя, скрывая истинную причину визита. Он только и делал, что притворялся. И, кажется, овладел этим умением в совершенстве.
Рев стихии задавал мрачный настрой, и после долгого ожидания его мысли стали горькими, как настоянный чай. Ближе к обеду, когда всякое упоминание о еде вызывало в желудке голодные спазмы, за Рином прибыло частное судно, доставившее его в бухту. Здесь не было ни намека на шторм, словно господство Олберик распространялось даже на погоду в ее владениях. О самой хозяйке особняка он знал немногое: вдова промышленного магната и влиятельная дама, с которой дружны Охо.
На пирсе его встретил высокий мужчина – мажордом, судя по строгому костюму, безупречной осанке и отточенным манерам. Он попытался забрать багаж, но получил отказ и, поджав губы, повел Рина к дому.
Вымощенная мозаикой тропа пролегала через сад, пышущий жизнью даже в разгар зимы. С берега его защищали хвойные деревья, вечнозеленые кустарники образовывали лабиринт, где наверняка скрывались фонтаны и уютные беседки, а в прореженных клумбах алели диковинные цветы.
Особняк был устроен в лучших традициях аристократов: величественная громада снаружи и торжественная помпезность внутри. На полу и лестницах – мрамор, на стенах – гобелены с золотой нитью, на потолке – лепнина, а вокруг – антикварная мебель, дорогие ткани и живописные полотна в тяжелых рамах. Рин привык к подобным интерьерам с детства, его бабушка тоже тяготела к излишествам, но здесь даже он растерялся.
Мажордом принял его вещи и растворился в пространстве. Рин оказался в одиночестве перед распахнутыми дверьми гостиной, где его ждала чета Олберик-Лэрд. Они выглядели и вели себя как зачарованные роскошью богачи.
– Сожалеем, что шторм отсрочил нашу встречу, – сказала хозяйка, неприкрыто разглядывая его. Если она и была искренна в своих сожалениях, то лишь из-за того, что ее любопытству пришлось долго томиться в заточении. – Добро пожаловать в Делмар.
– Рады знакомству, Риндфейн, – подхватил Лэрд. Они пожали друг другу руки.
Все происходило в духе светских приемов, где каждый жест был тщательно продуман и отрепетирован. Раньше это казалось Рину удобным и понятным, а сейчас вызывало необъяснимую тревогу, словно за время, проведенное в Марбре, он одичал и отвык от такого общества. Странное смятение выместило из его головы все мысли. Рин замялся, а его собеседники так и не дождались ответного слова, потому что внезапно в их притворный мирок из степенности и благородства вторглись торопливые шаги с парадной лестницы.
Над ступенями взвилось алое платье. Точно неудержимое пламя, оно слетело вниз и, взметнувшись всполохом, объяло Рина. Лицо опалило жаром, когда он понял, что ему стоило опасаться не платья, а той, чьи руки оплели его шею и поймали в ловушку. Он мог только склонить голову ниже и нелепо застыть, не зная, куда деть свои руки.
На помощь пришел Лэрд:
– Марта, не могла бы ты…
Не успел он договорить, как девушка в алом отпрянула, осознавая, чем вызвала недовольство отца.
Освобожденный, Рин выпрямился и одернул пиджак, но это не избавило его от неловкости и растерянности, что вселила в него Марта Лэрд. Судя по торжествующему блеску в глазах и гордо вздернутому подбородку, она ничуть не сожалела о содеянном.
– Привет, Фейни, – мило проговорила Марта, превратив имя в нелепую безделушку.
Его никогда так не называли. Даже ребенком он осознавал вес своего имени, и никто в семействе Эверрайнов не обходился с ним так небрежно.
– Здравствуй, Марта, – ответил он.
Настал черед госпожи Олберик вмешаться. Как радушную хозяйку, ее обеспокоило, что гость, прибывший пять минут назад, до сих пор голоден, и она решила немедленно исправить это упущение.
