Козин, не скрываясь, поднял руку. Его голос прозвучал чётко, холодно и громко, словно он отдавал приказ на учениях:
— Специальный отдел! Задача — подавить сопротивление и задержать объект. Минимальные потери. Не применяйте летальную силу без прямой угрозы жизни. Начать!
То, что последовало, не было сражением. Это была демонстрация силы. Безжалостная, односторонняя и унизительная.
Первый ряд наших магов, в котором оказался и я, синхронно поднял руки. Воздух перед нами задрожал, сгустился, искривился, и невидимый, переливающийся радужными разводами купол щита опустился, отсекая нас от мира. Солдаты, занявшие оборону у парадного входа, не колеблясь, открыли шквальный огонь. Пули ударялись в барьер, оставляя на нём лишь быстро гаснущие, расходящиеся круги, как по поверхности пруда, и падали на землю расплющенными, дымящимися свинцовыми лепёшками. Звук был оглушительным, но за щитом — почти не слышным.
— Оглушение, первая волна! — скомандовал Козин, не повышая голоса.
Второй ряд сделал резкие, отточенные жесты. Свет вокруг их пальцев сжался в яркие, ослепляющие, похожие на шаровые молнии сферы и полетел в сторону защитников. Раздались не громовые раскаты, а серия глухих, давящих хлопков, не оставляющих физических ран, но вышибающих сознание, перегружающих вестибулярный аппарат. Солдаты падали на колени, на животы, хватаясь за головы, их рвало, они теряли ориентацию в пространстве.
— Земля! Удержание! — последовала следующая команда.
Маги земли, в их числе несколько моих «коллег» с каменными лицами, опустили ладони на асфальт. Земля под ногами у оставшихся на ногах солдат и у тех, кто пытался подняться, вздыбилась, поползла, застывала мгновенно схватывающимся цементом, опрокидывала их, сковывала движения, как в самой вязкой смоле. Они барахтались, пытаясь вырваться из каменных пут, их крики глушились щитом.
Я действовал на автомате, сливаясь с общим строем, отрабатывая свою роль. Я посылал импульсы кинетической энергии, аккуратно выбивая автоматы и пистолеты из сжимающихся рук, сбивая с ног тех, кто пытался поднять оружие, но не калеча, не ломая кости. Я видел их лица — молодые, испуганные, но полные яростной, отчаянной решимости защищать своего командира до последнего. Этих парней, этих настоящих патриотов, обманули. Ими манипулировали, назвав их героев предателем. И мы, маги, эти безликие элитные палачи из столицы, были для них олицетворением всего того зла, что шло на их дом.
Сопротивление было сломлено за считанные минуты. Не было ни убитых, ни даже серьёзно раненых — лишь куча оглушённых, униженных, связанных землёй и собственным бессилием людей. Мы вошли в здание, переступая через них. Лестницы, коридоры — всё было пусто и тихо. Они отступили к последнему рубежу — кабинету генерала на втором этаже.
Дверь была заперта и забаррикадирована изнутри чем-то тяжёлым. Козин мотнул головой. Вперёд выступил наш телекинетик, здоровенный детина с пустым взглядом. Он сконцентрировался, пальцы его сжались в кулаки, и с оглушительным грохотом, от которого задрожали стены, он сорвал дверь с петель вместе с доброй половиной дверной коробки и куском стены.
Внутри, в прокуренном кабинете с картами на стенах и старым, потертым ковром, было человек десять — последние верные офицеры и сам генерал Кривошеев. Седеющий, с орлиным, иссечённым морщинами профилем старого орла и яростным, горящим взглядом, он стоял за своим простым деревянным столом с табельным пистолетом в руке. Он не был магом. В нём не чувствовалось ни намёка на магическую энергию. Он был воином. Солдатом. Тем, на ком всегда держалась Империя.
— Предатели! — крикнул он, и его голос, хриплый от многолетнего командования, гремел в небольшой комнате, наполняя её презрением и болью. — Вы продали Империю! Вы продали свою честь! Я знаю, кто вы такие! Я не позволю вам пройти!
Он не договорил. Наши маги уже действовали. Пол под ногами его офицеров превратился в жидкую, засасывающую трясину, сковывая их по пояс. Стены протянули каменные щупальца, вырывая оружие, прижимая руки к телу. Генерал, не целясь, выстрелил в нашу сторону — пуля рикошетом отскочила от личного щита Козина, оставив на нём лишь быстро гаснущую звёздочку.
— Остановиться, генерал Кривошеев! — голос Козина был металлическим, спокойным и абсолютно бесстрастным, как голос автоматического объявления. — Вы обвиняетесь в государственной измене. Сопротивление бесполезно. Сложите оружие.
— Измена? — Кривошеев горько, с надрывом рассмеялся, не опуская пистолет. — Это вы замыслили измену, крысы в мундирах! Я знаю о ваших «чипах»! Я знаю о ваших планах на порт! Я знаю всё! Я отправил донесение лично Императору с верным курьером! Вы не получите власть так легко!
Ледяная молния страха и ярости пронзила меня. Он знал! Не предположил, не догадывался — он знал детали! И он пытался предупредить! Этот старый солдат, этот динозавр, оказался прозорливее всех придворных льстецов и министерских крыс.
Козин не дрогнул. Ни один мускул не дрогнул на его каменном лице. Но в его глазах, в их ледяной глубине, мелькнуло нечто — холодная, безжалостная решимость. — Ваше донесение не будет получено. Сдавайтесь. Это последнее предупреждение.
В этот момент один из оглушённых офицеров, молодой лейтенант, пришёл в себя и с рыком, полным отчаяния и ярости, рванулся вперёд, пытаясь закрыть генерала своим телом. Наш телекинетик, даже не взглянув, отбросил его в стену как назойливую муху. Тот ударился головой о шкаф с глухим стуком и затих.
И тогда Кривошеев сделал то, что должен был сделать настоящий командир. То, что делали его предки на полях сражений. Он перезарядил пистолет с твёрдыми, чёткими движениями и принял боевую стойку, выставив вперёд плечо. Его глаза, устремлённые на Козина, горели не страхом, а чистым, незамутнённым презрением и готовностью к смерти. — Я не сдамся предателям. Умру как солдат Империи. А вы… вы умрёте в грязи, как и подобает шакалам.
Я видел, как палец Козина лежал на спусковом крючке его собственного, магически усиленного пистолета — компактного, уродливого изделия из чёрного полимера. Всё вокруг замедлилось. Звуки стали приглушёнными, растянутыми. Я мог бы попытаться остановить его. Создать мгновенный барьер между ними, отвести его руку телекинезом, пусть и слабым, бросить в него чем-то. Но это означало бы мгновенное раскрытие. Погубить всё. Свою месть, свой титанический план, своих друзей в баре, Алину… Мои собственные пальцы задрожали, но остались сжатыми по швам.
Раздался хлопок. Не громкий, не оглушительный, почти вежливый, как щелчок затвора фотоаппарата. Но от него на секунду заложило уши.
Пуля, вспыхнувшая алым, неестественным светом, прошила пространство. Она прошла сквозь телекинетический щит генерала, словно его не существовало — специальный, бронебойный заряд, — и ударила ему прямо в центр лба. Он не издал ни звука. Не дёрнулся. Его тело на мгновение застыло по стойке «смирно», а затем медленно, почти величаво, осело за столом, скрываясь из виду.
В кабинете повисла мёртвая, звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием ошеломлённых офицеров. Даже наши зомбированные коллеги замерли на секунду, их программы, возможно, обрабатывали этот акт бессмысленной, демонстративной жестокости, не укладывавшийся в логику «минимальных потерь».
