Таким безлюдь предстал в легендах. Долгое время Рин считал их выдумкой, но после того, как Озерный дом поднялся со дна и доказал свое существование, скептик в нем превратился в одержимого искателя. Заглянув в самую суть сказаний, Рин внезапно обнаружил, что они являются искаженным, но отражением реальных событий.
Легенда о Ревущем доме отсылала к истории жуткой расправы над семьей Даффи. Потому их дом пустовал долгие годы, пока не стал безлюдем, и сила его была соизмерима с тем ужасом, что помнили стены. Много лет назад дом принадлежал Гаррету Даффи, где он жил с супругой и двумя сыновьями. Семейство держало кузницу во дворе и богатело, но вовсе не зависть омрачала соседство с ними.
Этот дом, даже в его лучшие годы, все обходили стороной, зная, что Даффи ведет грязные дела. Хранилища кузницы полнились вовсе не ремесленными изделиями, а оружием и контрабандой. Держа в страхе всю округу, Даффи мог не бояться людской зависти и ненависти. Куда опаснее для него оказалась «дружба» с преступной бандой, орудующей в Марбре. Неизвестно, что послужило причиной вспыхнувшего спора между ними, но вина его была тяжкой, ибо расплата за содеянное была более чем жестокой. Упоминания о том случае, посеявшем страх среди местных, загадочным образом исчезли из хроник. Город похоронил историю под мраморной плитой, а безлюдя нарек Ржавым домом. Имя ему дали заброшенная кузница и металлическая крыша, изъеденная коррозией. Дождевая вода, стекая по желобам, становилась рыжей и заполняла ямы, превращая дорогу в бурое болото, куда не совались даже отчаянные бродяги. И никто не догадывался, что во чреве безлюдя таился редкий и ценный ресурс – ржавый уголь.
Впервые о нем заговорил домограф из горной деревни, где обнаружилось месторождение. Исследования провести не успели. Безлюдь был разрушен вскоре после того, как домограф обнародовал свои наблюдения. В том обвинили промышленников Пьер-э-Металя, заинтересованных сохранить господство на топливном рынке, что усилило раскол между территориями. О ржавом угле больше никто не упоминал.
Долгие годы Ржавый дом существовал как один из бесполезных безлюдей, что проросли на марбровской земле как сорняки. Город признавал только один ресурс – мрамор, остальное его не интересовало; зато интересовало дотошного домографа из Пьер-э-Металя.
Рин помнил тот исследовательский азарт, с которого начинались поиски, и тревожное волнение, овладевшее им, когда он увидел безлюдя воочию; и приятное предвкушение, что возникало в нем всякий раз при встрече с Ройей. Сейчас, снова оказавшись перед дверью, Рин испытывал странную смесь из всех этих чувств. Он пришел за ней, за домом, пришел со свободой для них двоих.
Он был уверен, что застанет Ройю в безлюде; она редко покидала его стены, а если такое случалось, то не уходила далеко. От скуки часто сидела у окна, поэтому замечала его сразу и встречала у порога, радостная и взволнованная до румяных щек. А безлюдь всегда приветствовал его, качая дверью на петлях, будто зазывая поскорее укрыться в тепле.
Но теперь его не ждали здесь. Снова постучав, Рин прислушался – ему ответила тишина. Он простоял еще пару минут, и когда Ройя наконец появилась, стало очевидным: произошло нечто страшное, превратившее ее в бледную тень самой себя. Он словно смотрел на нее сквозь чертежную кальку: на потускневшие спутанные волосы, матовую кожу, потухшие глаза.
– Что случилось? – спросил Рин, и это было последней каплей, положившей конец ее хрупкому равновесию. Ройя бросилась к нему и зарыдала в голос. Прижалась щекой к его груди, задрожала вся, словно внутри нее разразилось землетрясение, эхо которого отозвалось и в нем.
Охваченный тревогой, он действовал по наитию: завел ее в дом, закрыл дверь, утешающе обнял за плечи. Ройя пыталась что‑то сказать, но всхлипы уничтожали слова прежде, чем они успевали сорваться с ее губ. Когда истерика немного стихла, она смогла произнести, запинаясь:
– С безлюдем… беда…
Услышав это, он ощутил, как внутренности стянуло узлом.
– Что? Что именно? – Он крепко сжал ее плечи, чтобы привести в чувства и добиться ответа. Она молчала и только качала головой.
Больше не спрашивая ни о чем, Рин поспешил к хартруму. Он образовался в старой кухне, откуда вела лестница в подвал, и это расположение позволило безлюдю долгие годы хранить тайну. Хартрум был неприкосновенной комнатой, и лаз в подпол никто не проверял.
– Стой, тебе туда нельзя! – вдогонку ему крикнула Ройя. Он не послушал и ворвался в хартрум, судорожно соображая, что предпринять. Он должен проверить, жив ли безлюдь, и, если его еще можно спасти, вызвать домолога, того рыжего, что работал на Ризердайна. Имя странным образом выпало из его памяти.
Комната предстала перед ним в том виде, какой запомнилась во время ночного осмотра. Казалось, в ней ничего не изменилось, но стоило поднять голову, и взгляду открылось жуткое зрелище. Прежде по центру потолка пролегали две дубовые балки, но кто‑то выдрал их с корнем, неаккуратно, орудуя ломом или гвоздодером. Для хартрума подобное изуверство было равносильно тому, как если бы человеку вспороли спину и вырвали позвоночник.
– Кто это сделал? – спросил он у Ройи, прибежавшей следом за ним. Она застыла на пороге, обхватив себя руками и плавно покачиваясь, словно пыталась убаюкать свою тревогу.
– Не знаю. Это случилось той ночью, когда я просила тебя остаться. Только я ничего не видела…
– И не слышала? – удивился Рин, уверенный, что невозможно учинить такие разрушения по-тихому, тем более в безлюде, реагирующем на любое вмешательство извне. Тихий дом не назовут Ревущим. Сложно представить, что он не сопротивлялся и не звал на помощь лютину, чьим долгом было оберегать безлюдя.
– Ничего. – Она мотнула головой и забормотала, не делая ни пауз, ни вздохов: – Я плохо помню то утро. Мне не здоровилось, и я не сразу заметила перемены. А потом, потом я поняла, что безлюдь мертв.
Договорив, Ройя уронила лицо в ладони и зарыдала. Она до сих пор была в ужасе и не могла совладать с собой.
В отличие от лютины, поставившей клеймо скорби на своем безлюде, Рин отказывался признавать его гибель. Он вывернул карманы, вытряхнул их содержимое и стал ждать, гипнотизируя взглядом засушенные цветки клевера, рассыпавшиеся по полу. Приманка оставалась нетронутой. Безлюдь молчал, как молчат мертвые.
Рин чувствовал себя врачевателем, который прикладывал к губам больного зеркальце, чтобы проверить, жив ли тот, и, отказываясь признавать очевидное, искал другое, чтобы уловить призрак слабого дыхания.
Он похлопал себя по карманам. В его инспекторской куртке всегда лежал коробок спичек, однако сейчас при нем ничего не было. Рин обратился к Ройе, напугав ее своей просьбой.
– Спички? Зачем? – ахнула она, решив, что он задумал устроить поджог.
– Запах дыма пугает безлюдей. Если он еще жив, то проявит себя.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что я работал домографом. – Признание сорвалось с языка прежде, чем Рин осознал, каким потрясением оно может обернуться для Ройи.
– Домографом? – эхом повторила она, словно пробуя слово. И, судя по выражению лица, вкус ей совсем не понравился.
– Мне многое нужно тебе рассказать, – попытался увильнуть он. – Но сначала попробуем помочь безлюдю. Хорошо?
– Кто ты такой?!
Бывший домограф. Бывший речной инспектор. А ныне – натуральный кретин, подставивший Ризердайна тем, что сорвал сделку с Охо.
Его затянувшееся молчание позволило ей самой домыслить ответ.
– Тебе нужен безлюдь!
– Я пришел, чтобы вытащить тебя отсюда.
Ее глаза вмиг наполнились слезами.
– Нет. Ты беспокоишься не обо мне, а о безлюде… Такой же, как все…
Она сказала это с таким презрением, что Рин понял: связь с домографом была для нее как второе клеймо.
Он даже не пытался оправдываться и стыдился того, что в эту секунду думал не о чувствах Ройи, а о безлюде. Рин быстро сообразил, что нужно спуститься в подвал и проверить ржавый уголь. Если тот сохранился, его можно забрать с собой, предъявить Вихо как доказательство, придумать правдоподобную отговорку и отсрочить момент, когда придется платить по счетам. Возможно, за это время Ризердайн вырастит нового безлюдя, заложив в основу ржавый уголь.
