Рин метнулся к люку, присыпанному древесной трухой, пылью и щепками, нашарил металлическую ручку… А потом вдруг что‑то ударило его по затылку, словно с потолка на него обрушилась одна из дубовых балок, что считалась исчезнувшей.
И после исчезло все: пол и стены, целая комната, Ройя и даже он сам.
С трудом разлепив глаза, Рин увидел перед собой перевернутую комнату: мебель на потолке и лестницу, обращенную ступенями к полу, словно дом поставили на крышу и прочно утрамбовали в землю. Когда разум начал проясняться, Рин понял, что безлюдь остался на прежнем месте. Перевернутым был он. Кровь пульсировала в висках, лодыжки жгло от натянутых веревок, которые врезались в кожу. Связанного, его подвесили на крючья. Раньше на них крепили тяжелые канделябры, освещавшие гостиную, а теперь приспособили для него. Веревки для рук, видимо, не хватило, а потому запястья стянули его же ремнем. Рин ощущал, как под острым краем пряжки бешено колотился пульс. А те, кто сотворил с ним это, стояли вокруг и наблюдали. Он насчитал четверых, но их было больше. В другой части комнаты, недоступной его взгляду, скрывались остальные. Рин слышал их, и среди сливавшихся воедино голосов легко мог узнать Ройю, которая всхлипывала и бормотала. По обрывкам ее фраз и утешающим словам лютин, ласково зовущих ее сестрой, он понял, что Ройя плачет не по нему, а из-за него.
– Сестры! – воскликнула самая высокая из тех, кто обступил его. – Очнулся.
В тот же миг все замолкли и обратили внимание на него. Рин не мог заглянуть в глаза каждой, но совершенно точно знал, что увидит в них: презрение, ярость, ненависть.
– Ройя, – позвал он и внезапно обнаружил, что язык слишком тяжелый, чтобы им ворочать.
Вместо нее откликнулась другая – маленькая и сутулая, в своей теплой накидке похожая на комок шерсти. Она опиралась на трость и ею же ткнула Рина в живот.
– Даже имя ее произносить не смей, дерьма кусок, – прошипела она, и остальные тут же подхватили:
– Лжец! Предатель! Убийца!
– Это какая‑то ошибка, – промямлил Рин, пытаясь сообразить, почему его винят в гибели безлюдя. Однако лютины говорили не о том.
– Скольких из нас ты отправил на виселицу, а, домограф?! – пророкотала лютина, угрожающе выступившая вперед. Фигура ее была столь же выдающейся и мощной, что и голос. Такая могла в одиночку справиться с ним и подвесить к потолку.
– Я больше не служу Протоколу и… – начал он и прервался от внезапного тычка в бок. Лютина снова пустила в ход свою трость и одним ударом заставила его замолкнуть.
– Слышали, сестры?! – воскликнула она. – Домограф все забыл и даже не раскаивается.
– Зато мы помним, – с холодной злобой проговорила высокая. Метнулась к нему, схватила за подбородок, впившись в кожу острыми ногтями, и процедила: – И напомним тебе о том, что делали такие, как ты.
Она заставила его повернуть голову в сторону лютины с тростью. Лица было по-прежнему не разглядеть из-за накидки, скрывавшей ее почти целиком.
– Познакомься с Жози. Она пыталась сбежать, за что ей переломали ноги. По приказу домографа, которому ты наверняка жал руку. – Она говорила, а ее ногти все сильнее впивались в кожу, выражая зреющую в ней ярость. Лютина не ограничилась одной историей и тут же перешла к следующей, указав на крепкую девицу, назвавшую его убийцей. – А это Миар. Островная лихорадка сделала ее сиротой, а приют передал на службу городу. Она упрямая и сильная, сбегала трижды и в последний раз даже подожгла своего безлюдя. Без него, думала она, лютина не нужна. Но ее поймали и вернули в Марбр. Чтобы обуздать ее решимость, домограф приказал казнить другую нашу сестру, а ее безлюдя отдать Миар. Больше она не сбегает, понимая, что за каждой ее попыткой стоит смерть кого‑то из нас.
Пауза, возникшая за этим, была нужна, чтобы лютины выразили свою скорбь, а Рин осознал причину их ненависти.
– А вот наша крошка Кори, – продолжила высокая лютина, указав в угол, где сидела девушка. Она была такой щуплой и бледной, что почти сливалась с пространством. – Ей достался скверный безлюдь. Сам он не производит ничего полезного, но дает ей особую силу. Что умеет твоя кровь, Кори?
– Исцелять, – тихо проговорила она.
– Так что если господ мучают мигрени или другие боли, против которых бессильны аптекари, домограф присылает за Кори. За это платят немалые деньги, не нам, а нашим хозяевам. Да, сестры?
Все лютины поддержали ее, заговорив наперебой. Когда гвалт затих, Рин получил возможность оправдаться.
– То, что произошло с вами, ужасно. Но я служил другому Протоколу и не делал того, чему подвергли вас. Вы же помните Фран? Это я помог ей сбежать и дал работу в Пьер-э-Метале.
– И что, одной ручной лютины тебе недостаточно? Решил вернуться за второй? – Он не видел той, кто задал вопрос, но голос у нее был скрипучий, как ржавые петли.
– Ройя, послушай, – окликнул Рин, понимая, что рискует потерять единственного союзника. – Клянусь, что искренне хочу помочь тебе. Не из-за безлюдя, а потому что ценю нашу дружбу.
– Дружбу? Дружбу?! Дружбу! – эхом отозвались лютины, словно стайка ворон, передразнивая его.
Он не знал, как иначе назвать то, что связывало его с лютиной. Их бы не устроил ни один из вариантов, которые он мог озвучить, не солгав. У него всегда были проблемы с выражением своих чувств.
– О, у тебя будет шанс доказать вашу дружбу! – снова вступила та, высокая, возомнив себя главной. – А поступим мы вот как… Ройя, перестань выть! – одернула она, и всхлипы прекратились. – Твой безлюдь уже давно мертв, с этим ничего не поделаешь. Беги, пока не поздно. Мы подожжем дом, и когда здесь найдут труп, его труп, – она жестом указала на Рина, еще живого, яро выражающего протест их плану, – мы все подтвердим, что это ты. Погибшую лютину искать не станут.
– Думаете, никто не отличит мужской скелет от женского? – вмешался Рин, чтобы вразумить их.
– Никто не будет разглядывать твои косточки, не переживай.
– Пошевеливайтесь, сестры! – прогремел голос Миар, которой уже доводилось поджигать безлюдя, и она тут же взяла дело в свои крепкие руки. – Несите все, что найдете для огня.
Ройя опять разрыдалась, а сестры кинулись заново утешать. Те, кто не разделял ее чувств, держались в стороне и помогали Миар. Кто‑то принес керосин, кто‑то нашел спички. Жози, ковыляя, притащила аптекарскую склянку со спиртом и вылила его на старые портьеры. Рин мысленно обрадовался, что никто не додумался облить горючей смесью его самого. Пока лютины суетились, он пробовал освободиться, но запястья крепко затянули ремнем, и все закончилось тем, что острые края пряжки исцарапали ему руки.
В едином порыве готовясь к поджогу, лютины справились быстро. Достаточно было бросить спичку, и это мгновение неумолимо приближалось. В отчаянной попытке остановить их Рин не придумал ничего лучше, чем напугать.
– В подвале хранится горючее! От одной искры может случиться катастрофа.
На самом деле, ржавый уголь уже не представлял ни угрозы, ни ценности. Мертвый безлюдь не мог наделять силой растущие в нем ресурсы, как засохшее дерево не могло питать несорванные с веток плоды.
Его блеф не сработал. Это не убавило их решимости, а лишь распалило ярость.
– Что ж, этому городу не помешает немного уродства на лице, – пророкотала грозная Миар. – Ведь так говорили нам, сестры?
И снова все, как одна, подхватили слова. Рину пришлось перекрикивать их:
– Я могу помочь вам. Устроить побег. Найти убежище.
– И куда нам деваться? Лютинам с клеймом на щеке? – прошипела Жози, вдавив набалдашник трости ему в грудь.
– В Делмар… или в Пьер-э-Металь, – с трудом проговорил Рин. – Там частные безлюди, где вам найдется работа.
– То есть хочешь, чтобы мы стали рабынями частников? Твоими рабынями?!
Миар не стала дожидаться ответа и швырнула зажженную спичку на пол. В ту же секунду вспыхнул огонь: заиграл на досках, пополз по следам горючей смеси. Безлюдь молчал, не испытывая ни боли, ни страха. Он был уже мертв и предлагал Рину разделить с ним его судьбу.
