Вахмистр (СИ) - Фиттер Марк

Консервы — оно, конечно, сподручно, да только тяжесть в них лишняя, места занимают без меры, а ежели на солнце блеснут — сразу позицию выдадут. Хотя, правду сказать, наши «Скоморохи» — машины махинистые, их и так за версту приметишь, хоть в маскхалат кутай, хоть в ковер персидский. Впрочем, на сей счет у меня имелись свои задумки, да только поручик оказался малый прозорливый: сработал на опережение. Накинули на машины чехлы, больше схожие с рыбацкими сетями, кои были густо перевязаны обрывками веревок и пучками ветоши. Издалека, может, и впрямь в глаза не бросается, а вблизи — чудище заморское, будто рыболовный траулер выудил со дна морского этакую громоздкую консервную банку.

— Стало быть, в ночь выступаем? — поинтересовался я, устраиваясь в тесном нутре кабины поудобнее. Накинул на пояс стропу — штука хитрая, наподобие страховочных веревок, что у верхолазов в чести; чтоб, значит, ежели качнет на ухабе, не вылететь из кабины и не размозжить голову о камни.

— Выходит, что так, — кивнул Щербак и зычно, на весь ангар, пророкотал: — По машинам, господа! Стеганов, ты во главе, Мориц — замыкаешь! Дистанция пятьдесят метров, скорость шестьдесят верст! Головной идет с огнями, остальные — по лампе, что на загривке впередиидущего! С богом, двинули!

— Ну, с Богом, браты! — перекрестился я, широко размашисто, и приник к железной скобе, чувствуя, как под подошвами заходила сталь.

«Скоморох» наш качнулся, точно переваливаясь с ноги на ногу, и с тяжким, утробным гулом выкатился из ангара. За воротами нас встретил сырой ночной воздух да легкая пороша, что начала укрывать землю первым саваном. Я поглубже запахнул бекешу, с отрадой примечая, что к вещмешку приторочен не только прорезиненный плащ, но и теплый плед — будет чем укрыться, когда заночуем в поле. Всё же, годы берут своё, и воевать нынче по душе с хоть каким-никаким комфортом. Истинная правда: война — это прежде всего быт, а уж потом пальба да атаки. Единственное, что сердце щемило — так это сохранность припасов. Ох, недоброе это дело — под снегом да сыростью муку да сухари везти! Раскиснет — беда. Хотя, с другой стороны, в ночь дождя не сулили. А к рассвету, глядишь, мы уж линию фронта перешагнем, там и схрон выкопаем, укрыв провиант плащами, чтоб сберечь от всякой напасти.

Да прежде нужно прорваться. Вряд ли японцы станут дожидаться нас на большой дороге с открытым шлагбаумом да с хлебом-солью. Ожидай беды, как пить дать, встретят они нас оскалом пушечных жерл.

Глава 14

Мчались мы лихо, с ветерком. «Скоморох» наш разгонялся до добрых шестидесяти вёрст, а то и пуще. Нам, что снаружи на броне примостились, оно, почитай, едино: что тридцать, что девяносто — всё одно ветер в харю, а ты шпарь. Разница лишь в том, что на скорости вжимает в металл куда ядренее. Благо, ребята уже ушлые, притерпелись, да и страховками себя притянули — не вылетишь, хоть тресни.

Щербак же, надобно отдать должное, вёл колонну с умом: промчит полчаса, поостынет, да и даст команду на остановку. Минут десять сверяется с картами да схемами, выверяя маршрут. Планшетка у него — диковина: на бедре закреплена, слюдой прикрыта, чтоб ветром бумагу не трепало. Видно, загодя приноровился в походе подглядывать. А внутри кабины-то — тьма египетская, лампа чадит, стрелки приборов лишь подмигивают, ничего в тех картах не разберёшь. Вот и вынужден он машину тормозить, чтоб при свете «огонька» верный путь уразуметь.

Тут-то и выказал себя наш поручик во всей красе: маг он, оказывается, и маг не абы какой, а самый что ни на есть огненный. Камушек в руке сожмет, пламенем окутает — и светит себе, будто фонарем. Магический огонь-то, он ведь не от кислорода питается, а от колдунской воли да энергии. Коль вздумает такой «кудесник» тебя испепелить, так ни водой, ни песком то пламя не утишишь — будет гореть, покуда магическая сила, в заклятие вложенная, до капли не иссякнет. Сладить с ним можно лишь оберегами да камнями заговорёнными. Дамы дворянские, те сплошь в жемчугах да хрустале — известно, сии камни энергию лучше прочих держат.

Вообще-то, выходит, что бабы в колдовстве куда сильнее нас, мужиков. В магии ведь что нужно? Терпение бесовское да время свободное, коего у девиц благородных — хоть отбавляй. Мужику-то всё недосуг: дом тяни, хозяйство обихаживай, чтоб голодом не сгинуть да достаток в семью принести. А у дворянок от скуки-то мысли всякие блудливые в голову лезут, вот и ударяются в науку оккультную. Кто карты тасует, в грядущее заглядывая, кто живность лечит тайным возложением рук, а кто — не ровен час — и до злых заговоров доходит, да так, что потом хоть святых выноси.

В Империи нашей закон суров и неумолим: боевое чародейство — привилегия исключительно государева слуги, а таковые, почитай, сплошь дворяне да офицеры. Не всякий благородный в магию горазд, зато всякий, в ком дар обнаружили, — в дворянское сословие вмиг возводится. Учёт за ними ведётся строжайший, особый. По всей стране рыщут сыщики, и коли в простом люде выявится искорка — выдернут из избы, в службу поставят, а там уж родовитые фамилии, мелкие дворянчики, наперебой прибирают к рукам таких женихов да невест, дабы в роду их прибывало потомство сильное, к колдовству способное. Казаков только не трогают.

Наш брат — народ лихой, иррегулярный, за своего всякий казак горой встанет, не посмотрит на чин и род. Простой служивый — он ведь в одной роте, как в клетке, сидит, связей-то и не наживёт, а казачок к двадцати пяти годкам — весь свет объехал, дружков у него от края до края. Вот и швыряют нас по всей линии, будто затычки: вчера в разведке с боем, сегодня штурмовать лезем, а завтра — в обозе пыль глотать.

То, что нас целый месяц держали в учебке, мариновали слаживанием да изматывали тренировками — верный знак: ценят, значит, берегут как зеницу ока. Шутка ли, мои казачки нынче не просто «ура» кричат, а обучены с шагоходами в паре работать, да пилотов из горящего железа вытаскивать, когда те сами уже не жильцы. Да и мы с Алексеевым поднаторели: я вот у Щербака вторым номером расчета на паре учений посидел — занятно, скажу я вам. Только беда: пара очередей из автопушки — и в ушах звон, будто в колокол ударили, а внутри кабины гарью да порохом так заволакивает, что хоть святых выноси. Неведомо, как они там не задыхаются — видать, люки в бою настежь держат, чтобы хоть какая-то тяга была.

Впрочем, сейчас я бы с радостью в кресло оператора пересел. На беду нашу, на полном ходу влетели мы в этакую кутерьму, что хоть глаз выколи. Снег повалил стеной — хлопья крупные, тяжелые, ветер их так и крутит, так и хлещет в лицо. Чем дальше, тем белее всё вокруг, хоть повязку на глаза накладывай. Немудрено, зима-матушка в силу вошла, не то что декабрь — тот стоял бесснежный, сухой, аж проталины чернели, а нынче — кругом всё в белом саване.

Однако ж, по сугробам мы прошли от силы версты две. Вдруг — рывок, лязг железа, и колонна встала. Щербак распахнул дверь, высунул заснеженную голову наружу:

— Гриня! — прокричал он, стараясь пересилить вой метели. — Ты там, живой ещё? Не сдуло тебя, окаянного, с брони?

— Вашими молитвами, господин поручик, — усмехнулся я, потирая онемевшие щеки. — Но лицо-то моё, кажется, снегом прожгло до самой кости. Скоро ли до японских позиций? А то вместо славных бойцов привезете вы к месту назначения одни сосульки, что лишь звенят на ветру.

— А вот тут, дружище, незадача вышла… Кажись, проскочили мы линию-то, — отозвался Щербак. Он выбрался из кабины целиком и, воздев ладонь, окутал её ровным магическим пламенем, подсветив развернутую карту.

Я взглянул на бумагу, затем огляделся вокруг — и впрямь, кругом чужая мгла. Коли прикинуть, сколько мы уже отмахали, то группа наша усвистала верст на десять вглубь вражеских пределов. Впрочем, фронт сей был фронтом лишь на бумаге: не было единой сплошной линии окопов. Попадались лишь отдельные опорные пункты да укрепленные позиции. Местами, конечно, супостаты окапывались друг против друга, но чаще норовили занять деревни да села, предпочитая коротать стужу под крышей, нежели морозить себе задницы в лесах да на продуваемых сопках. Разве что когда возвышенность сулила особую стратегическую выгоду — тогда уж цеплялись зубами.