Вахмистр (СИ) - Фиттер Марк

Тем же манером устроили тайник для провизии, а в сторонке — второй, для оружейного добра. Позади каждой машины, в стороне от самих шагоходов, вырыли небольшие «лисьи норы», куда укрыли по четверти боекомплекта — на случай спешной подпитки: по две ленты снарядов, по пятьдесят звеньев в каждой, да по одной торпеде. Всё это прикрыли лапником и подпёрли бревнами. Мой расчет был прост: ежели супостат накроет огнем один шагоход или его позицию, мы не останемся у разбитого корыта, сохранив остатки снарядов.

Щербак на мои хлопоты смотрел хмуро, порываясь сгрести всё в одну кучу — для удобства зарядки, дескать, сподручнее. Да я настоял на своем: лучше лишнюю сотню метров пробежать с тяжелой лентой на плечах, чем в пылу боя наблюдать, как корчится в пламени весь наш запас.

Закончив с хозяйством, перекусили по-походному. Ни костров, ни походных кухонь — не время дымить. Просто разогрели воды, размочили в ней сухари да пустили по кругу — вот и весь пир. За едой пришел черед отдыха. Метель, как с цепи сорвалась, ревела в верхушках деревьев, заметая всякий след. Выставив дозорных, я втиснулся под навес, прижавшись плечом к верным товарищам. Первым делом стянул сапоги: ноги за день взмокли, а на таком морозе кожа вмиг дубеет, сдавливая ступни так, что к утру и не встанешь. Расстегнул пояс, выпростал руки из рукавов бекеши и завернулся в неё, словно в кокон. Под голову приспособил вещмешок, набив его обломками веток — жестко, конечно, суковато, но всяко лучше, чем щекой на голом стылом снегу почевать.

— Послушай, Гриня, — донесся до меня тихий, почти неразличимый в вое пурги голос Щербака. Он примостился было рядышком, но место оказалось тесным — между нами уже вовсю похрапывал кто-то из его пилотов.

— Чего еще? — отозвался я, не разлепляя отяжелевших век. В голове пульсировала единственная мысль — сон, забытье, покой. Мозг, измученный переходом, уже отдал приказ телу впасть в оцепенение, беречь скудные силы, пока судьба дарует эту короткую передышку.

— Ты человек бывалый, Гриня… Растолкуй мне, по совести…

— Ступай к лешему! — перебил я его, не дав разглагольствовать. — Коли требуется растолковывать — значит, и толку с того не будет. Ты поручик, у тебя чин выше, на груди знаков отличия не счесть. Вот и будь, сука, умным, а не мне голову морочь! Отвяжись, Христа ради, дай хоть моргнуть спокойно. Коли не разумеешь, что к чему — грош цена твоим погонам. Раз уж нацепил звездочки, так изволь соответствовать, а не скулить, как гимназист на экзамене!

— Грубо ты, Григорий, — обиженно пробурчал Щербак, заворочавшись в своем снежном закутке.

— Зато действенно, — отрезал я, чувствуя, как злость берет верх над дремотой. — Головой надобно было думать, пока мы в самое пекло не полезли, а теперь уж поздно метаться. Теперь — ебемся, пока силы есть, либо пока нас самих не прикончат. Все, разговор окончен. Подъем через четыре часа, смена дозора. Ежели погода смилостивится и даст окно — пойдем осматривать точки связи. Это ты хотел услышать? Ну, так спи теперь, господин офицер.

Щербак что-то проворчал себе под нос, но спорить не стал — видно, правда глаза колет. А меня эта наша «офицерская» компания поневоле забавляла, хоть и с горьким привкусом. Офицеров в отряде — пруд пруди, хоть лопатой греби, а вся лямка по части организации да тактики на моих плечах. И спрашивается — на кой мне этот воз? Я в начальники никогда не рвался. Мне бы что попроще: шашку наголо, карабин за пазуху, да в штыковую, вышибать супостата из изб. А тут — сиди, смекай, связь налаживай… Нерационально, мать их так, личным составом распоряжаются. Хотя чего уж там: понимал я, что без моего пригляда эти желторотые юнцы в первой же стычке головы сложат. Из всех пилотов лишь Щербак хоть что-то из себя представляет, да и тот воюет всего-то год. Остальные — мальчишки, для коих сия кампания первая в жизни. Дали им новые машины, нашпигованные всякой мудреной «модернизацией», и выпихнули на фронт со словами: «покатайся, мил человек, расскажешь потом, как оно».

— Сука ты, Щербак, — прошептал я, окончательно расшевеленный этими невеселыми мыслями. Сон, как назло, отлетел, словно его и не было.

Делать нечего: тяжко вздохнув, я снова втиснул ноги в остывшие сапоги и, кряхтя, выбрался из тесного снежного укрытия. В метель бродить — только плутать, так что я отошел лишь до ветру, чтоб справить нужду. Но, возвращаясь назад, краем глаза заприметил неладное: на свежем снегу пролегли следы, свежие, отчетливые. Кто-то из пилотов вылез из лежки и, судя по направлению, крался к командирскому «Скомороху». Паранойя, верная спутница фронтовика, вмиг ударила в голову: я, пригнувшись, поплелся следом. Навстречу мне попался стрелок — зубами стучит, плечами поводит, от холода весь трясется, даже не приметил меня в потемках.

Я скользнул к кабине командирской машины. Заглянул внутрь — а там место пилота занято. И судя по фигурке, тощей да угловатой, — явно не наш «родной» сиделец. Лишь успел я эту мысль додумать, как под ногами вздрогнула земля, шагоход отозвался тихой, утробной вибрацией и, скрежетнув шарнирами, приподнялся на своих железных ногах…

Глава 15

Я, не раздумывая, метнулся к машине, вцепившись пальцами в обледеневшие скобы на могучей ноге шагохода. Каждый мускул отозвался глухой болью, а перехваты давались с таким трудом, будто на плечах у меня сидел черт, но я, стиснув зубы, подтянулся и вмиг оказался у самого люка. Злость, жгучая, почти нездоровая, разлилась по жилам, окончательно прогнав сон. Сам не ведал, что за лихо меня понесло на рожон.

— Стеганов! Ты, мать твою, что здесь забыл⁈ — прорычал я, засунув руку в открытое окошко и мертвой хваткой вцепившись подпоручику в грудки.

Тот дернулся, выпучил глаза, ошарашенно глядя на меня. Видать, никак не ожидал, что с его «благородной» персоной будут обходиться столь непочтительно, как с последним обозником.

— Т-так это… приказано было! Машину переставить! — выпалил он, хлопая глазами, словно пытаясь осознать, не морок ли это, не привиделось ли ему всё в пьяном угаре от усталости и недосыпа.

— А ежели я сейчас у старшего спрошу? А, Стеганов? Подтвердит он твою «операцию»? — я не разжимал пальцев, давя на него всей тяжестью тела, а второй рукой вцепился в раму дверцы, чтоб не сорваться ненароком. Махина подо мной снова вздрогнула, заворочалась, и я понимал: одно неловкое движение, один резкий выпад шарнира — и я кубарем полечу вниз, в стылую тьму. Про страховку-то я, окаянный, совсем забыл — впопыхах даже не пристегнулся.

— Семеныч, ты никак совсем сбрендил? Всюду тебе шпионы да диверсанты мерещатся? — Стеганов нервно усмехнулся, но мою кисть накрыл своей ладонью аккуратно, придерживая, чтоб меня от качки не сбросило под ноги машине. — Ты бы это, остыл, передохнул! А то, чего доброго, нервы сдадут — шмальнешь по своим же, а потом ни в жизнь не отпишешься от трибунала.

Я, не сводя с него волчьего взгляда, внимательно проследил, чтобы пальцы подпоручика не коснулись ничего лишнего на приборной доске. Наконец, убедившись, что шалостей он не замышляет, я разжал хватку. Стеганов, потирая грудь, споро переставил шагоход поближе к нашим скудным укрытиям, опустил громадину «на зад» и, не мешкая, полез на броню — сдергивать маскировочную сеть с антенн.

Тут я уж не стерпел. Даже мне, дураку малограмотному, было ясно, как божий день: этот «добрый молодец» задумал эфир слушать да сигналы передавать. А если засекут? Кто ж знает, какие там дьявольские приборы у япошек припасены? Если у нас такие штуки имеются, небось, и супостат не лыком шит — найдет, запеленгует, накроет огнем, и не пикнем.

В три счета я Стеганова спеленал его же собственным бушлатом, скрутил, как нашкодившего кота, и поволок за шиворот будить поручика. Подпоручик, надо отдать должное, даже не брыкался — видать, понял, что со мной нынче шутки плохи. Всё бормотал что-то про «частоты», «периодичность» да прочие заумные хитрости аппаратуры, от которых у меня только зубы ныли. Мне-то на его заумь было глубоко наплевать. Я видел главное: нарушение дисциплины и смертельную опасность для всего отряда. Маскировка — закон, а кто его нарушает, тот либо дурак, либо вражий прихвостень. А с такими у нас разговор короткий.