Вахмистр (СИ) - Фиттер Марк

В бою-то я за этих господ поручусь, как за самого себя, а вот в быту, особливо на скрытых позициях, — дети несмышленые, ей-богу. Машины те же — ежели б не я, стояли бы они как на параде, хоть мишенью обзывай. Война меня чему научила? Чем меньше ты суетишься вокруг маскировки, да чем естественнее ты в ландшафт вписан, тем вернее твоя голова на плечах останется. А тут — антенны стальные, что иглы в стогу сена, на фоне хвои блестят, как начищенный пятак! И пусть кругом снег — глазу зоркого супостата только того и надо: сразу выцепит чужеродные прямые линии, что диссонансом по лесу режут. Такое разбивать надо, ломать силуэт, а не курам на смех выставлять.

Щербак, когда я к нему с резонными доводами припёрся, лишь рассмеялся — эдакий барин, уверенный в своей правоте. Велел отпустить Стеганова, мол, не мешай офицеру службу справлять. Объяснил, что подпоручик, дескать, просто узел связи готовит, а насчет «злобных япошек» — не боись, мол, нет еще у них такой чудо-аппаратуры, чтоб пеленговать нас с такой прытью.

— Ну а ежели наблюдатель какой? — нахмурился я, с неприязнью поглядывая на эту компанию технарей. — Глаз-алмаз у них никто не отменял. Глянут в бинокль, срисуют в одночасье, и прилетит нам гостинец — только держись.

— Так мы и не будем постоянно красоваться, — хмыкнул поручик, закуривая. — Сейчас весточку отстучим — и в нору. Связной «Скоморох» мы и вовсе в сугроб зароем, чтоб антенну лишь на сеанс выставлять. Кстати, Стеганов, ты и будешь в поте лица яму рыть. А господин вахмистр тебе подсобит.

— И чего ж сразу так не сказать было? — я недовольно фыркнул, сложив руки на груди. — Сказал бы: мол, не суетись, начальник, мы только передачку скинем да обратно всё присыплем — я б и пыл поумерил. А то ишь, развернули антенны, как будто на Невском проспекте гуляют!

— Да вам разве ж втолкуешь? — Стеганов, уже потирая онемевшие запястья, бросил на меня презрительный взгляд. — Вы ж, господа, дремучая деревенщина. Ни в технике, ни в науке ни бельмеса. Одно слово — пехота…

— Ты кого это «пехотой» обозвал, червяк мазутный? — тут уж не выдержал Алексеев, выбрашись из-под навеса на шум перепалки, и рука его невольно легла на рукоять шашки.

— Тихо, господа! — Щербак вмиг оказался между нами, пресекая назревающую поножовщину. — Вам, господин подпоручик, объявляю выговор за оскорбление чести казачьего сословия. Тем паче — пластунов. А вам, браты-казаки, спасибо за бдительность, но впредь в работу пилотов не лезьте. Вы своими «бочками» и так антенны погнули.

— Да что им станется, железякам вашим? Поцарапались малеха, чего с ними сделается? — усмехнулся Ванька, выбираясь из своего логова. Следом за ним, учуяв перепалку, подтянулись и остальные отдыхающие.

— А вот это, браты, вы узнаете, когда в офицеры выйдете, — отрезал поручик, напустив на себя начальственного холода. — Как получите звезды на погоны, вот тогда и будете рассуждать о высоких материях. А пока что — дальше приказанного ни шагу! Вы, Семен Петрович, раз такой деятельный и маскировку радеть горазды — ступайте-ка вниз, к поселку. Часа два ходу, не больше. Разведаете обстановку, потолкуете с местными, глядишь, чего ценного и вызнаете. И казачат своих прихватите — им как раз полезно ноги размять, а то языки уже поди отогрели, только и знают, что спорить.

Я лишь молча кивнул, поправляя пояс. Поручик прав: в лесу, да под прицелом глаз вражьих, споры — дело пустое, а вот хорошая разведка — подспорье нужное.

— Раз господин приказал — стало быть, исполним, — я усмехнулся, дернув щекой, и издал короткий, резкий свист, на который мигом откликнулись мои казачата. — Алексеев, Петруха — остаетесь. Ванька, Егорка — за мной. Пять минут на сборы, и — ходу. Сашка, гляди у меня: будете шалопайничать, пока я дозором хожу — уши пообрываю, не посмотрю на чины.

— А чего это он, а не я⁈ — Петруха, не выдержав, ткнул пальцем в сторону Егорки. — Я ж и поопытнее буду, да и в здешнем «колорите» побольше вашего разумею!

— А потому, — отрезал я, — что молодежь пусть учится, а вы мне с Сашкой ой как понадобитесь, когда по сопкам пойдем. А нынче — дело простое, чисто разведывательное. Чтоб дома пересчитать да людей поглядеть, много ума не надо — тут ноги да глаза нужны.

Хмыкнув, я пошел собираться, ладно подгоняя снаряжение. В двух часах Щербак, конечно, просчитался. До домишек тех версты три будет, да всё по сугробам, по пояс в снегу. Вниз-то оно споро лететь, а вот обратно — взмокнешь сто раз. Да только перечить — не дело, а молодёжи «прогулка» пойдет на пользу. Вытрясет из них всю дурь, всю излишнюю прыть, а то ишь, начали за мнимыми патрулями по лесу гоняться. Лишний шум нам на стоянке — что нож в спину. Пускай лучше вернутся, да сопят в две дырки от усталости, технарям не мешая.

Да и самому мне прогулка не во вред. Прав был тот подпоручик-мазутник, почудилось мне чего-то, аль сердце не на месте было… Хотя, старая моя солдатская аксиома проста: на войне всё неведомое — к смерти ведет. Потому и полез разбираться. Для меня эти шагоходы — что зверь диковинный, вроде и в руках, а вроде и непонятный. Надеюсь лишь, что в поселке том никакой «бочки» вражьей не окажется. А то ведь пошли почти налегке — только винтовки да пара обойм. Против серьезной силы с таким добром не повоюешь, разве что пугнуть. Ну да на то мы и пластуны, чтобы ходить там, где другие не пройдут, и видеть то, чего другие не приметят.

Спуск, вопреки моим опасениям, пролетел лихо: благодаря Егоровой смекалке мы сократили путь с трех часов до сорока минут. Парень догадался соорудить подобие санок из крышек от торпедных ящиков. Подвязались, оттолкнулись — и только снежная пыль столбом! Где катились с ветерком, где тащили эту колымагу на себе, но добрались быстро. На подходе к окраине деревяшки мы побросали в овраге: ни клейм, ни маркировок, поди разбери, чей это скарб. А след от санок — не чета нашим сапогам: замело метелью, и поминай как звали. Трое мужиков в лесу — это ведь явная тропа, а тропа — это к беде.

Местные-то тут, видать, не хаживали. Ножки у них мелкие, след не наш, да и не видел я отпечатков в сторону сопки. Места глухие, ни зверя, ни охотника — пустошь.

Поселок на глаза показался к полудню. Жили тут явно мастеровые: на отшибе, будто врытые в землю бочки, виднелись пара ангаров. Не для шагоходов, тесновато, а для телег — в самый раз. Трубы из них торчали в небо, точно стволы орудий, застывших в ожидании команды — того и гляди, пыхнут черным дымом. К ангарам вела дорога — чистая, прибранная, с краями снега, острыми, как по линейке. Глаз резало: гражданские так не прибираются. Это почерк казарменный, армейский. Видать, заставляли тут солдат махать лопатами до седьмого пота, чтоб всё было по уставу, а службы нерадивой не было.

Супостаты объявились споро, будто из-под земли выросли. Едва мы успели припасть к земле, укрывшись за густой хвойной чащобой, как из правого ангара, со скрипом и лязгом, выкатилась телега. Азиаты — десяток молодцов в форме, на фуражках канты желтые, как у ос, полыхают — выдают себя за версту, дураки, да и только! Следом за телегой лошаденки в упряжке тащили сани, а на них — кусок брони клепаной, изогнутый стальной лист. Я приник к биноклю, вгляделся: истинно так, с «шагохода» содрано, весь металл в рваных пробоинах, словно червями изъеден. Похоже, японцы здесь не просто гарнизон держат, а устроили целую мастерскую, где наши «железяки» либо латают, либо, что того хуже, на части кромсают, раздирая на трофеи. Недоброе это место, ох, недоброе, веет от него могильным холодом.

Не успели мы и дух перевести, как взамен увезенной детали, минут через десять, в ангар на таких же санях приволокли иные листы, искореженные да рваные. А дальше, в самой глубине поселка, меж серых халуп, ударили молоты. Тяжелые, паровые, грохочут — будто церковные колокола на поминках по нам звонят. Но сквозь эту нестройную какофонию я уловил звук, от которого сердце в пятки ушло: утробное, тяжелое поступление машин. Шагоходы! По меньшей мере две твари железные рыскали на той стороне поселения.